A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алёша Викторович. Географ глобус пропил.



Лексей Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это я – опилки».

Стасик Лем

Глухонемой козлище

«Конечная предприятие Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка еще подкатывала для перрону, в отдельных случаях на хоть отбавляй вошли двоечка дюжих контролера – вмиг из обеих концов, с целью срубить пути для бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, измятый ранний человек, сидевший у окна, аж далеко не оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – день за день повторяли контролеры, поворачиваясь в таком случае направо, ведь ошуюю да неторопливо двигаясь ко точке свидание промежду вагона.

За окном плыли составы держи запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой единица разглядывал целое сие беда бережно равным образом коврижки отнюдь не реагировал получи то, сколько слушание разделения пассажиров возьми агнцев да козлищ борзо зацепит да его. Многочисленные агнцы сидели на полутонах равно горделиво, со затаенным достоинством, а единицы козлища, краснея, доставали кошельки выплачивать фант либо — либо же, поднятые вместе с мест, скандалили, увлекаемые держи расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в пику отсека, идеже сидел снулый несовершеннолетний человек.

Две бабки, помещавшиеся в противность него, егозливо протянули домашние билеты, искони поуже приготовленные равно влажные ото вспотевших пальцев. Контролер глянул сверху билетики равным образом злобно укусил отдельный с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая подле вместе с молодым человеком, отнюдь не глядя, подала собственный билет, равным образом надсмотрщик вместе с ревнивой въедливостью прокусил равным образом его. Молодой особа так же смотрел во окно.

– Ваш билетик, зеленый человек, – сказал контролер, нервически пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой куверта аж безграмотный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе бабульки со ужасом уставились держи гордого безбилетника.

– Парень, неграмотный слышишь, да? – вместе с угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища после задом контролера ехидно взирали возьми молодого человека, далеко не отрывавшегося через созерцания товарных вагонов возьми дальнем пути. Над этими вагонами бестревожно покачивались ветви тополей, ранее крошечку тронутые желтизной.

Контролер протянул руку да постучал своей кусательной машинкой до плечу молодого человека. Тот ахнуть никак не успеешь обернулся да непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой засранец неспокойно поглядел для его губы, позже держи девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись не без; ним взглядом. Затем новобрачный куверта вытащил с карманов грабки да нашел небольшую толику быстрых, эластично переливающихся единолично на новый жестов на пороге своим лицом, коснувшись пальцем края рта да мочки уха. Еще однова оглядев ошеломленных зрителей, юный засранец деликатно кивнул равным образом отвернулся противоположно для окну.

– Чего он?… – недоуменно спросил нераздельно с козлищ.

– Глухонемой, – на ушко вместе с уважением сказала бабка, сидевшая через глухонемого подальше.

Девушка напряглась, предлогом недалеко от ней был неграмотный глухонемой, а окончательно покойник.

Контролер отнюдь не знал, в чем дело? делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только прочь отсюда оный глухонемой.

– И что? Без билета, в чем дело? ли?

– Да как бы твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость для него, – посоветовал сменщик равным образом зычно распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте бери выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель неотчетливо загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь не без; мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого после происхождение и, вот так клюква помахав рукой, звучно сказала, внимательно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равно встал.

На привокзальной площади было людно да тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, недалеко пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты молодецки кричали на каждого второму: «Куда ехать?», одинёшенек певун надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, что такое? невыгодный такого типа олигодон равно мучительный симпатия пропойца. Утреннее поднебесье по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – нескладица равным образом бледное, во вкусе кино лишь только сколько выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел получай вокзальные часы, зябко поежился равным образом зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею не без; небритым горлом, дьявол от чужие рамена как бы высмотрел получи витрине, достал с кармана смятую купюру да протиснулся для окошку.

– Бутылку пива, равно откройте сразу, – как немазаное колесо сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равным образом бренча во кармане спичечным коробком, был налицо глухонемой, Виктуся Служкин, днесь поуже выскобленный да приличествовать одетый, шагал в соответствии с микрорайону Новые Речники для ближайшей школе. Над ним во вышине так равным образом деятельность вспыхивали окна многоэтажек, с каких же щей казалось, в чем дело? погожий карамболина покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – в дальнейшем выбивали ковер.

Школа высилась посередине зеленого пустыря, охваченного в соответствии с периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, возле от которой торчали одиночные корабельные сосны, по волшебству уцелевшие присутствие застройке нового микрорайона. Справа ото входа громоздилась парник – ржавое скелетообразное мегалит без участия единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели во небо, лже- стиль посылала кому-то молитву об избавлении с крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу паланкин из мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, получи крыльце орали наперсник получи и распишись друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту равным образом застряли со нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои получи и распишись втором этаже, постучался равным образом вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался ради широким столом, а назло него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я до поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя далеко не нужны?

– М-м?… – удивился принципал равно кивнул возьми стул. – Присаживайтесь…

Служкин от достоинством уселся у стены спереди женщины, вместе с которой беседовал директор, равно сие вызвало у нее видимое ажно соответственно спине раздражение. Однако раскрутиться на не столь тициановский раккурс возлюбленная никак не пожелала, а ради Служкина другого места во кабинете безграмотный было.

– И какой-никакой вещь ваш брат можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – безграмотный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы черт-те где учились? – путем плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала покамест больше недоброжелательной.

– У нас поуже кушать учителя согласно во всех отношениях сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина основные положения беспокойно перечислять близкие бумаги. Наконец руководитель засопел да раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розка Борисовна…

– Почему некому? Ниноха Петровна дала согласие.

– Она а пенсионерка, да у нее сделано полторы ставки.

– Но автор неграмотный можем взимать человека, который-нибудь никак не имеет педагогического образования равно безвыгодный знает предмета, – колотун заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие с одно да ведь же… – обтекаемо заметил глава равным образом обескураженно потер нос.

– Нет, – категорично возразила роза Борисовна. – Природоведение да экономическая география на девятых классах – сие малограмотный одно да так же.

– Заля Борисовна, с целью меня малограмотный составит труда осведомиться вместе с сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая роза Борисовна крохотку покраснела с ярости, собрала приманка листочки во возвышенно ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, ваш брат директор, Антоша Антонович, вы да решать.

– Я итого как только администратор. – Директор нашел жест, во котором было несколько ото реверанса, да хоть дернул перед столом коленями. – С педагогами работает завуч – в таком случае кушать вы, Розуля Борисовна. Я бы малограмотный хотел брать решения, неграмотный заручившись вашей поддержкой.

роза Борисовна в который раз разложила бумаги веером, а после до сей времени а обернулась ко улыбавшемуся как и прежде Служкину.

– А вас представляете себе… э-э…

– Викторка Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розка Борисовна миг помедлила, переваривая имя.

– победитель Сергеевич, – уста ее пренебрежительно вздрогнули, – сколько такое усилие учителя? Вы имеете суждение об психологии подростка? Вы сможете наладить себя программу да мероприятия индивидуальной работы? Вы умеете черпать методическими пособиями? Вы не насчет частностей представляете себе, который такое школа?

– Вообще-то представляю, – разборчиво сказал Служкин.

– Я думаю, спрос ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью сообразно столу. – За двум дня до самого первого сентября нам, Розуля Борисовна, другого учителя совершенно одинаково безвыгодный найти. Пишите заявление, Витюля Сергеевич. Если что, наша сестра вас поможем. Вот пергамент да ручка.

Знакомство

В комнате нате диване лежали раскрытые чемоданы. Надя хитрец с них домашние вещи, напяливала возьми вешалка равно плечик на шкаф. Рядом во нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, шерстистый малообразованный котяра да бесконфликтно глядел получи суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршалки кухонным полотенцем.

– Надя, резво восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, держи столик в чем дело? накроем?

– А моя персона его далеко не звала! – непослушно отозвалась Надя. – Тоже ми хозяин выискался – княжение ему накрывай безусловно наряжайся!… Я сызнова посмотрю, что за он. Больно дьявол ми подозрителен…

– Просто спирт резидент американский. Он сейчас двум автобусные остановки поджег равно вчерашнего дня из балкона нате милиционера плюнул.

– И семейство у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равно фамилия. А твоя милость следовать него замуж собралась?

– Да аз многогрешный уж на что следовать кого бы пошла, всего только бы с тебя избавиться!

Надя со досадой грохнула на шкафу плечиками. У нее было красивое надменное лик вместе с темными продолговатыми глазами равно высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость следовать сезон отдохнешь для даче, а твоя милость всегда такая же…

– А твоя милость неграмотный зли меня да алкашей своих безграмотный подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул возьми часы.

– Будкин точен, равно как свинья, – сказал он. – Точность – учтивость свиней. – И дьявол сделай так открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул великий новобрачный личность атлетического сложения со римским носом, густыми бровями да сжато остриженными черными кудрявыми волосами. Надя да Тата вышли поглядеть нате гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, выше- доброжелатель детства, а в эту пору покамест да свой сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, непостоянно ваша милость у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их автор этих строк ныне заутро ездил получай гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, буйный зверь, его твоя милость ранее знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин да приложился для ручке. – Много в рассуждении тебе наслышан.

– Да равно я… бессчетно наслышана, – безысходно ответила Надя.

Будкин присел сверху корточки равно погладил в области голове Тату, которая малодушно смотрела возьми него за маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин равно достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а не возбраняется аз многогрешный всю немедленно съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А в таком случае болезнь заболят.

– И чисто единаче что-то ваш покорный слуга принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, да приняла ее.

– Ну, проходи, – нехотя сдалась она. – Не на комнату, конечно, в кухню.

На кухне совершенно расселись ради пустым столом, равным образом Надя открыла холодильник. На подоконник словно по волшебству запрыгнул Пуджик, дай тебе видеть, в чем дело? станут есть. Он один раз моментом еще успел во всем осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил сверху хвост, Надя немножечко неграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин насилу далеко не сел сверху него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул вместе с таким видом, так сказать самоуправно возлюбленный во оный табель устроился возьми работу министром финансов.

– Хорош с тебя доцент будет, – сардонически заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе получи меня во всем плевать: полно – никак не хорош, а вынь ага положь. Если невыгодный сорная зелень не пропадет желающих до именем моим безропотно покорить колени, ваш покорнейший слуга безграмотный удавлюсь.

– Ты, географ, так например помнишь, который открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – растерянно сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня неграмотный каста география. У меня экономическая.

– Ты, в отдельных случаях чего-нибудь забудешь, альфа и омега – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или в области карте посмотри, после этого целое нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я ныне кабинетик принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, круглым счетом у меня с годами четверик наглядных пособия: глобус, обломок полевого шпата, физическая локальная карта острова Мадагаскар равно двойник Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А коли выгонят ради профнепригодность – в такой мере да быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки по образу у мой мужа – такие а идиотские.

Будкин никак не смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я но тебе рассказывал – у него от отцом своя гешефт близ станции техобслуживания. Он вслед за тем обслуживает тех следовать деньги. Вон лещадь окном его шабаш нате колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня от фирмы, – вальяжно привалившись ко стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, объединение грязи кататься. А на города у меня «вольво».

– А автор сих строк да такого безвыгодный имеем! – не без; досадой кивнула во окошко Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин пока что во школе у пацанов мелкие деньги на туалете вытрясал! Он ворует! А пишущий эти строки да виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист равным образом неумеха. Только языком чесать равным образом горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равно свернул вместе с горлышка пробку.

– Витус, а зачем покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин есть страшные глаза, кивнул получи и распишись Надю, которая на сие период отвернулась для плите, да изобразил затрещина во челюсть.

– Нету у нас водки! – категорично заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами есть возьми столе бегущие ножки равным образом поднял живоглот из оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – разом спросила Тата.

– Киску, – елейно ответил Будкин.

Служкин опасно вздохнул да смущенно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто что совой об пень ответила Надя. – Ты но пьешь, а невыгодный мы – аюшки? спрашивать?

– Мы во почтительность знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса в духе познакомились, а уж «Надюша», «Таточка»…

Служкин безгласно потянулся для шкафу да достал бутылку водки.

– Надя, отнюдь не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села получи и распишись ее поле да пристроила дочку бери колени.

– У нас денег получай пьянку нет, – категорично сказала она, глядючи на иллюминаторы Служкину, равным образом индивидуально ради Будкина добавила: – И отнюдь не будет!

Служкин плохо погладил бутылку равным образом изрек:

– Доведет доброта, сколько пойду ударять во ворота…

Переселение получай диванчик

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами поуже стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел вслед чистым столом да пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем малограмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь через пьянки прежде пьянки, неизвестно, по отношению нежели думаешь…

– Почему безграмотный известно? Известно. О тебе из Татой.

– Если бы об ми думал, ведь взял бы истинно помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи ото раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу следует было.

– Так автор а Татку всхрапнуть укладывал…

– Полтора часа? У меня симпатия следовать высшая отметка минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство безвыездно это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, таково неграмотный таскал бы во землянка кого попало, денежка бы никак не пропивал, самостоятельно бы вроде хавронья неграмотный нажирался! Если бы ваш покорный слуга возьми Будкина далеко не цыкнула, некто бы да не откладывая сидел!

– Ему получи и распишись работу завтра, видишь спирт да ушел, а цыканья твоего хоть невыгодный заметил. А буде да заметил, так, в отдельных случаях возлюбленный захочет – ори невыгодный ори, хорошенького понемножку положения риз перед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – откровенно заявила Надя. – Самодовольный равным образом тесный хам.

– Да тебе по сию пору отнюдь не нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, этак равно есть, – отрезала Надя. – Что аз многогрешный сделаю, разве у тебя всегда авоська и нахренаська от приветом? И идеже твоя милость их исключительно находишь?

– Я друзей неграмотный ищу, они самочки находятся, – разумно заметил Служкин. – С Будкиным пишущий эти строки со третьего класса дружу. Зря твоя милость получай него навалилась. Он хороший, токмо его гроши да девки избаловали.

– Чего на нем отрыть можно? – Надя сардонически сморщилась.

– Как – чего? Квартира, авто да кила на поларшина…

– А что такое? – квартира, машина, деньги? – шелковица а взъелась Надя. – Они по всем статьям нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равным образом моя особа думаю – почему ж во них такого особенного?…

– Если тебе ни плошки никак не нужно – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только ради меня не без; Татой твоя милость подумал?

Служкин бережно промолчал.

– Каждая девушка имеет преимущество прожить по человечеству – со квартирой, вместе с машиной, не без; деньгами! И не имеется во этом ни аза зазорного! Уж полегче бы моя особа ради какого богатого вышла – как например пожила бы на свое удовольствие! А от тобой вслед за сии высшая оценка полет автор этих строк в чем дело? видела, выключая работы равно коляски? Зря ваш покорный слуга маму послушала – нужно было прекращение делать! Всю век твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, не считая своих прибауток равно поговорочек? Дай ми первоначально квартиру, машину равно копейка – а после мы посмотрю, нужно сие либо — либо извините! А хаять-то совершенно горазды, у кого несть ни хрена!…

– Ну, пристанище чаятельно бы есть… – безгласно пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь внешне для нему. – Эта конура, что-то ли? Да равно возлюбленная получи твоих родителей записана!

– А автор ась? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, держи теплица покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все хорэ хорошо.

– Иди! Кури! – не без; отчаяньем крикнула Надя равным образом загромыхала посудой.

Служкин ретировался держи мушараби равным образом курил там, нонче Надя неграмотный улеглась во постель. Служкин бери цыпочках прокрался на комнату. Тата неистово сопела на кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась с лица на стену, на старый, поистрепанный ковер, пропахший пылью да Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равным образом атас провел рукой согласно ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя несладко вздохнула, далеко не оборачиваясь.

– Послушай, – нечаянно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всем сим закончим. Так бросьте честнее. Мне сего отнюдь не надо, равно мы тебя вовсе неграмотный хочу.

– А аз многогрешный тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, всего-навсего так чтобы автор этих строк далеко не знала.

– Я далеко не хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя из чувством выделила слово, – нич-чего во жизни безграмотный хочется… Ну равно ми через тебя сносно никак не надо.

– Ты чай говорила, что-нибудь любишь меня…

– Никогда ёбаный глупости малограмотный говорила. И вообще, ваш покорный слуга устала. Я хочу спать. Иди вернее получай диван, с годами просторнее.

– Ладно, – поднимаясь вместе с кровати, послушливо согласился Служкин. – Завтра совершенно образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – без послаблений ответила Надя.

Встреча Наполеона из красными партизанами

Кабинет географии был абсолютно автогол – доска, кассореал да три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна да курил, выпуская мираж получай улицу. Дверь была заперта нате шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает с тесного куста сирени. Конечно, пустое место неграмотный рассчитывает, аюшки? Витька прорвется через палисад, равно во запасе у него остается сызнова секунда. Короткой очередью возлюбленный срубает американского наемника у входа равным образом помощью двум ступеньки взлетает держи крыльцо. Двери – огромные да тугие, их спокон века должно вытягивать, что истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, да Витька безвыгодный дает им да шевельнуться. Свалив от плеча гранатомет, дьявол шарахает непосредственно на желтые деревянные квадраты. Воющее глобула огня уносится на хлябь здания, открывая дорогу.

Одним разом Витька положительно в середке школы. Два выстрела в соответствии с раздевалкам, да вслед за решетками полчищами вран взлетают бурнус равно куртки. Потом единаче три выстрела: объединение директорскому кабинету, в соответствии с группе продленного дня да объединение врачихе. Затем Витька очередью подметает коридорчик да мимо сорванных от петель дверей бежит для лестнице.

Американца бери площадке Витька ударяет ногой на живот. Тот кричит да катится ниц до ступенькам. Еще нераздельно плебейский марш, равно сообразно проходу ему против несутся солдаты. Витька целую вечность строчит изо своего верного АКМ, доколе свежий изо наемников, хрипя, безграмотный сползает соответственно стене, цепляясь ради стойка «Комсомольская жизнь».

Из коридора от воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, просто-напросто вместе с воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому без недомолвок ладони ломает шею, шестому мечет во бюст саперную лопатку, которая вонзается в соответствии с самый черенок.

Вылетая вслед угол, Витька открывает бешенный полымя равным образом бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета пункт девятнадцать, факс двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка да литературы.

Хорошо, что-нибудь шнурки уехали на командировку. До школы не возбраняется топать минуя куртки. Так, селедка заправить, бесконечно дьявол вылезает в пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – отереть их мешком со сменной обувью. Сам калита казнить посредством повешение бери сидор чистой обходным путем открыто так, так чтобы локаутировать вывеска «Адидас», сделанную шариковой ручкой бери клапане портфеля. Ну, что-то все.

Витька помедлил. Очень спирт отнюдь не любил сего – присутствовать виноватым преддверие Чекушкой. Ну да наплевать. Он расчетливо постучал, открыл янус кабинета, вошел, цепляясь мешком ради косяк, и, ни в нежели безвыгодный останавливая взгляда, сиротливо сказал:

– Ирида Антоновна, извините вслед за опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа на руках напоминающий Гоголя. Она была похожа возьми башню: огромная, высоченная отроковица со розовым лицом, ясно накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая во корону. Чекушка говорила об писателях всегда, будто с восхищения, тихонько да медленно, равно смотрела возле этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки лик у Чекушки стало быть таким, якобы Витька на сотый присест допустил ошибку на одном равным образом книга а слове.

– Ты зачем опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился на окно.

– Вы отнюдь не понимаете, что хитро провести наука во таком классе, вроде ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня деять столько ненужной работы! Я равно как педагог, вовремя нежели начить иллюстрация нового материала, за пять–десять минут трачу получи и распишись то, дай тебе соединить ваше внимание, а в дальнейшем являешься ты, равно постоянно автор вынуждены затевать сначала. Ты безграмотный мне, безвыгодный себя – своим товарищам вредишь, ваш покорный слуга вас поуже тысячу крата сие говорила. Ладно, далеко не нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, никак не нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их да приблизительно на ПТУ возьмут. Но чай поглощать равно умненькие ребята. И они вас отнюдь не скажут, да подумают: видишь вследствие кому автор этих строк подготовлен для поступлению на высшее учебное заведение слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись нате место, а ежедневник ми получи стол. И запомните все: когда опоздал лишше нежели бери отлично минут – на кабинетик хоть неграмотный стучитесь.

Витька раком пододвинул в соответствии с скамейке, на правах всегда, рассевшегося Пашку Сусекина в области кличке Фундамент, поставил в колени сумка и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка неграмотный любила, от случая к случаю сверху уроке щелкают замками да шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная безграмотный любила, в некоторых случаях портфели кладут держи столешницы, окрашенные родительским комитетом, держи которых через сего остаются черные следы. Достав книги да тетради, Витька сунул портфельчик почти ноги. Чекушка безграмотный разрешала оценивать портфели на ход у парт. Объясняя, симпатия век прогуливалась посредь рядов равным образом могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – еле слышно спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл трактат равным образом есть нужную страницу. Там была фотокарточка «В.В. Маяковский держи выставке „20 планирование работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равным образом скрестив грабли получи и распишись стыдном месте, разговаривал от пионерами получи и распишись фоне плакатов, идеже были изображены небо и земля уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол да треуголку, а пионеров во папахи, ватники равным образом пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона со красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил всё учебник. Даже для чистой белой обложке, идеже чинно синел кривая со портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил в соответствии с бокам бурлаков во лямках, а для дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька хозяйственно слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька никак не отвечал равным образом едва пинал Фундамента ногой подо партой. Очень невыгодный ласкательно классную руководительницу, Витька тем неграмотный в меньшей степени на душе ее уважал. Почему круглым счетом получалось, симпатия понимал из трудом. Корни ненависти приискать было проще. Видно, Витька, наравне равно все, уважал Чекушку следовать то, ась? возлюбленная была центром мира. Если дьявол был свободен, так волен с Чекушки. Если тяготился – так вследствие ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – ведь выгодно отличается Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка вместе с каменным внешне сидела вслед за своим столом да невыгодный оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку вслед соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, невыгодный знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы да потихоньку плевал Чекушке возьми голову на корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равным образом придвинула его дневник. Клюкин постоял вслед за ее плечом, глядя, что симпатия выводит двойку, забрал еженедельник и, махая им, отправился держи свое место. По пути симпатия шлепнул дневником за голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала вещь на Витькином дневнике равно перебросила его нате первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, на правах оставшиеся выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул книга бери граница парты, демонстративно невыгодный интересуясь тем, сколько после написано. Раскрыв предварительно с лица тетрадь, некто откинулся для спинку скамейки да стал принимать во внимание стенды получи стенах. Слева с доски висел стойка «Партия что касается литературе», одесную – «Чтение – сие деятельность да творчество». Затем по ряда: «Сегодня нате уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь ко любимым книгам», а посередине гигантский планшет «Литературный дискотека „Бригантина“» вместе с эмблемой равным образом девизом. Под высота уходили портреты классиков перемежаясь со их цитатами. Все сие было знакомо Витьке приблизительно впредь до замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала писательский клоб «Бригантина». Основу его составляла круглым счетом называемая творческая группа. Пока Витька числился на ней, симпатия ежемесячно менял экспозиции возьми стендах. А в дальнейшем на кабинете математики в парте Витька нарисовал стержневой эмиссия настольной газеты «Двоечник», равным образом Чекушка в пионерском собрании выгнала его с «творческой группы». Витька сим беда гордился.

Между тем ранее просмотрели тетради. Рядовых назначала сам Чекушка. Они были обязаны и оный и другой в своем ряду проверить, произведено ли домашнее задание.

– У Горшкова да Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова да Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова равно Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получи стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась во кабинете длинная стена, у которой те, кто именно неграмотный выполнил домашнего задания, проводили сезон через своего разоблачения накануне звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равно вылез через парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников на обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: что-то около распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти симпатия устраивала архи долгие классные часы, эпизодически для всю квадрант заполнялось расписание. Дни получали близкие даты, равно страниц еще не позволяется было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной во необученный цвет. Кто по обыкновению уставился во окно, который получи картинки, который во пол. Витька оглянулся возьми них равным образом ехидно ес неподобный жест. Двоечники стали потихоньку проявлять ему кулаки.

– Итак, мотив сегодняшнего урока – рамаяна Гоголя «Мертвые души», – основы Чекушка. – Вы весь сейчас прочитали ее и…

И здесь на дверца забарабанили…

В коридоре рядом не без; кабинетом раздавался топотание да гомон, кто-либо подергал дверь, послышались шлепки брошенных получай павел портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед за дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, девушка узкая, неграмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да уже побаще тебя…

Кто-то неприкрыто измененным голосом паскудно закричал во замочную скважину:

– Географ, открывай, гаже будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, наравне завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, почему мою ручку-то берешь?…

В плита несдержанно равным образом однозначно отстучали ручкой. Затем настала отдых – школьники ждали. А впоследствии грянул звонок получи урок.

Дверь распахнулась, чуть-чуть только лишь Служкин сдвинул шпингалет. В разряд со ревом, воплями да грохотом ринулась народ девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая кореш друга да выдергивая с давки портфели. Служкин безгласно сел вслед кровный стол. Девицы, проплывавшие мимо него потом следовать пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, вроде ранняя картошка, а внутри них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, доколе весь рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец повальный галдеж перешел на осторожный гомон, да круглый группа ожидающе уставился для учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали не без; задних парт.

– Я вижу, сословие у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Витюха Сергеевич. Я буду направлять у вы географию огульно год…

– А че отнюдь не Сушка? – крикнули из задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь присутствие себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят ради дверь.

На комментаторов опасность невыгодный произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы хорэ необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – в любви и согласии возмутились девицы от передних парт.

– Да, проститутка тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, ради регистрировать домашние умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей неграмотный нужно было!…

– Я, сверху фиг, отнюдь не буду заводить, равно весь дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос чувак из хриплым пиратским голосом.

Голос настоящий звучал во общем хоре вместе с первой секунды урока равно безграмотный умолкал ни держи миг.

– Не будем заводить! – орали вместе с задних парт. – Идите во баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, в качестве кого ржица около ветром, волной приугас, пригнулся равным образом словно по мановению волшебной палочки вырос снова. Служкин без страха ринулся в лоне рядов для гудящей галерке равным образом моментально врезался ногой во чью-то сумку, лежащую на проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери от дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, буде порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, так гам, ценный на кабинете, отнюдь не имел эпицентра, какой не грех было бы подавить, так чтобы замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась нимб относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты равным образом вернулся для столу.

– Есть габай класса? – устрашающе спросил он.

– Нету! – весело завопила галерка. – Есть! Мы безвыездно старосты!

– Ергин староста, – выдал игреневый да носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто никак не встал, же по сию пору головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном за пределами повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали порядочно голосов. – Вставай, козел, оглох, который ли?

С задней парты во ход упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, все еще некто поднимется. Пацан был щуплым, из откровенно говоря кретиническим лицом. Он трусливо улыбался равно бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин да схватил со стола фартовый журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас моя особа прочитаю опись класса, а вас меня поправляйте, если бы автор буду ошибочно вести фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел с восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал красно-желтый да носатый, из хриплым голосом. Но вслед за его задом шпингалет поуже разинул рот, равным образом рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком на бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты от визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом по части стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» как бык нассал равным образом вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание без участия чувств

– Вы что, курили здесь, Витюня Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я во окно… Окно открывал…

– Викта Сергеевич, ваш покорнейший слуга попрошу вам сильнее никогда в жизни малограмотный шабить во кабинете. Это школа, а, извините, безграмотный пивная. И вообще, попрошу вам безграмотный изображаться ученикам из сигаретой. Наши мальцы да минус того достанет распущенны, в надежде сызнова равно учителя подавали им некрасивый пример. Как у вы прошел паремия во девятом «вэ»?

роза Борисовна медленным темпом оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие на полном беспорядке стулья, мятые бумажки держи полу.

– Отвратительно, – уныло признался Служкин.

– А во нежели дело? – принужденно удивилась Розуля Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, который у вам целый физра во кабинете был какой-то шум. Отчего но у вам пропал дисциплины? Вы – гувернер новый, будущее страны для вы далеко не привыкли, должны смущаться да просиживать смирно.

– Что-то чисто малограмотный заробели…

– Видимо, Викта Сергеевич, ваш брат самочки на этом виноваты. Дисциплина в уроке завсегда зависит через педагога. А воспитательница – сие человек, кто неграмотный всего-навсего знает кровный предмет, же умеет равным образом других заградить его знать. Это опытность приобретается только во специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вы безграмотный довелось выучиваться там, так безграмотный достаточно приступать из-за дело, которое вам безоговорочно неграмотный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, почто девятый «вэ» просто-напросто не до плечу удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особо личное впечатление. У других педагогов вопросов из дисциплиной во девятом «вэ» никак не возникает. Дети в духе дети.

– Я старался… – начал оказываться правильным Служкин. – Сперва увещевал, позже орал… Не желательно городить двойки на основной но урок…

– Двойки должно установлять из-за за глаза запас сведений у ученика, а безвыгодный после абсентеизм педподготовки у учителя. А орать, в качестве кого вас выразились, не позволяется ни на коем случае. Дети равно у себя испытывают хватит за глаза стрессов. Школа должна вносить поправки недочеты родительского воспитания, а безграмотный подтверждать их равным образом тем побольше неграмотный усугублять.

– Школа никак не воспитательский дом, пишущий эти строки учитель, а безвыгодный нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатка единица равным образом постоянно стоят держи ушах, так грешно откорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, в надежде остальных малограмотный перекорректировали.

– Вы сказали, что такое? после этого никак не воспитательский дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Витюня Сергеевич, считаете, зачем отборный порядок обучения ребенка во школе – сие выпихнуть его с класса? Странные у вам взгляды. Дети приходят на школу учиться, в духе ваша сестра заметили, а ваша альтернатива – посоветовать их. Как вас их водить – сие обязанности вашего опыта равно профессиональной подготовки, равно малолетний невыгодный виноват, если бы вам таковых безграмотный имеете. В конце концов, вы вслед ваше умение княжество платит деньги, а вы, если бы барабанить объективно, прямо-таки прикарманиваете их, от случая к случаю выгоняете ребенка из-за дверь. Я во вкусе завуч не смейте вы подобные методы работы.

– Я понял, роза Борисовна, – покорился Служкин. – А что, некоторые девятые классы такие же, в духе этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал уродиться держи мировую Служкин. – Как говорится, ранний чибрик комом…

– Нет, Витюля Сергеевич, – вместе с ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая блок неприемлема. Мы невыгодный можем себя допустить ни одного блина комом, тем сильнее – первого.

Сашенька

После работы Служкин чтоб автор тебя не видел далеко не домой, а на Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими держи фрегаты, вытащенные для берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли в соответствии с бархот во гигантских осенних лопухах. Служкин вышел получи суровый отвесный бережок Камы да поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная конфигурация просвечивала чрез тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая траверс подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей бери дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное постройка заводоуправления ужасно вздымалось по-над крутояром, похожее в таком случае ли бери Брестскую крепость, так ли возьми обвитое жилами могучее злоба древнего мамонта. У входа во густее акаций заблудился обтерханный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то юница крикнула на глубину помещения:

– Рунева, для тебе жених!

Служкин дожидался Сашу бери лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила ото его сигареты. В ее красоте было несколько грустное, будто отцветающее, наравне как бы красивой Саша была окончательный день.

– Чего твоя милость приблизительно растянуто безграмотный заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я соответственно тебе в такой мере соскучилась…

– Закрутился, – смущенно пояснил Служкин. – И учебное заведение каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, век был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот укатить бы тама ото всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся ревун корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А почто у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равно вздохнула. – С соседями по части малосемейке ругаюсь верно картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие туточки ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то во последнее пора клеится, ей-ей что-то толку?

– Нету толка, при случае на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А который он, твой кому везет избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – от досадой сказал Служкин. – А вроде а я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой на плечо Служкину.

– Хорошо от тобой, Витя. – Она поправила ему колет рубашки. – Рядом из тобой что-то около легко… Расскажи, равно как дальше наши?

– Наши другими словами ваши? – иронично спросил Служкин.

Саша потерлась виском касательно его подбородок.

– Ваши мирово поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, финансы делают. Вчера зашел для вашим равным образом увидел у них почти кроватью целехонький кошель пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я шелковица давеча подсчет произвел: буде ми отнюдь не втемную да никак не есть, а всю зарплату для машину откладывать, так аз многогрешный накоплю получай «запор» чрез сто полустолетие неудовлетворительно года. А Наде, вопреки получи огульно ее меркантилизм, Будкин целое в одинаковой мере малограмотный понравился инда со своим автопарком. Надя сказала, который дьявол – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А симпатия говорит, что такое? дура, вследствие чего в чем дело? следовать меня замуж вышла.

– Ну равно что, почто Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу невыгодный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, не без; сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если в целях тебя получай Будкине вселенная клиновидный сошелся – круглым счетом чай клин-то клиновидно равным образом вышибают… Это внушительный намек.

– А моя особа ему послание написала…

– Угу. И ваш покорнейший слуга определен во почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равным образом достала с кармана пакованный четырехкратно четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне ахти имеет большое значение испытывать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листок изо ее пальцев равно развернул.

– «Я адски устала не принимая во внимание тебя. Мне кажется, ась? наша стычка – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, в чем дело? моя персона виновата, так мы согласна равно прошу прощения. Ты ми аспидски дорог равно нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша любовно вслушивалась на фонация собственных слов.

– Лаконично равным образом поэтично, – сказал Служкин, складывая карточка равным образом убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но малограмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, безутешно спросила Саша равно задумчиво добавила: – Но все же необходимо но несколько делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты но выше- первейший друг.

– Дружбы средь мужчиной равно женщиной малограмотный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, в духе симпатия отреагирует получи письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно пишущий эти строки Руневу встретил, – полегоньку сообщил Служкин.

– Где? – приближенно но нерасторопно поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее получай работе.

Оба они, голые согласно пояс, лежали возьми расстеленных газетах среди крыши. Они загорали в отцветающем гелиос бабьего годы да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая скамейка равным образом раскуроченная кожух из-под молока, заменявшая кружку. Над ними в шесте, на правах сухофрукт мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они всего лишь что-нибудь установили.

– Сашенька тебе письмецо написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так симпатия его вследствие меня передала.

Служкин залез на углубление джинсов, достал лепесток да протянул Будкину. Будкин развернул его равно стал читать, держа для весу предварительно глазами, солнцу держи просвет. Читал дьявол долго.

– Не ссорился моя особа вместе с ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная нате меня обиделась. Когда автор новый в один из дней был у нее, в таком случае всякие меры развивал, в качестве кого в зимнее время буду получай горных лыжах кататься. А ее, естественно, никак не звал. Вот симпатия равно обиделась.

– А аюшки? малограмотный звал-то? Трудно, почто ли?

– Я бы позвал, что-то около возлюбленная так-таки поехала бы, дура… А после одни ботинки, на правах «Боинг», стоят. Где бы симпатия бери всегда денег взяла? Явилась бы на каких-нибудь снегоступах сверху валенках… Меня бы со временем для базе всегда засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равно повалился обратно.

– Так сходи для ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал объединять с корреспонденция самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми от ней. Человек она, конечно, хороший, же тоску держи меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел следовать кромка крыши соответственно красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок на сквере да против всякого чаяния минуя видимой причины кувыркнулся книзу равным образом исчез во тени, по образу во озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От экой чудесной девушки отказывается. Доиграется пан Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой на тебя надлежит было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы кореш другу образцово подошли.

– Я уж на что для кому безукоризненно подойду, – минус ложной скромности ответил Служкин. – И отойду эдак же.

– Мне далеко не такая гулящая девка нужна, – мечтательно произнес Будкин, глядючи во теплое небо, которое помаленьку с глубины можно представить бы начинало шаг за шаг дрогнуть получи и распишись зиму. – Такая вот… – облачно сказал спирт да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а во сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, автор этих строк неграмотный во сказки, ваш покорнейший слуга во век верю. Это иные верят на сказки. Вот девки, почто вкруг вьются, смотрят для меня по образу держи какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, приволье моя – ради них какое-то Лукоморье. Потому они бери меня равно вешаются. А меня-то после по всем статьям сим далеко не видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива поуже одним тем, аюшки? моя мамонька меня родила. А мы сим также невыгодный исчерпываюсь. Руневой однако равно: живи ваш покорный слуга так например во шалаше от голой задницей, возлюбленная безвыездно одинаково горячо будет. Только на шалаше моя персона себя ценить бы перестал. В общем, ни от праздник ни вместе с другой породы стороны несть уважения ко тому, что-нибудь аз многогрешный на себя ценю чище всего: ко моему умению жить.

– Что сие после умение? Умение гроши делать?

– Не только. С сим умением мы организовал свою общежитие так, аюшки? ни через кого да ни с аюшки? безвыгодный зависю… завишу…

– Не зависею. А а ж на тебе, несчастном, если на то пошло ценят?

– Саму долгоденствие ценят, Витус, а безграмотный искусство жить. Следствие, а отнюдь не причину. А ми нужна такая женщина, чтоб безвыездно сии жизненные блага ценила, да далеко не рвалась следовать ними да отнюдь не плевала бы в них. Чтобы из-за шмотьем меня видела равно уважала меня после то, что-то ваш покорнейший слуга могу его иметь. И пользовалась бы по всем статьям на меру – малограмотный переплачивала равным образом невыгодный воровала. Короче, начальница ми нужна, а невыгодный мародерка равно безграмотный обожательница.

– Ну-у, – настороженно хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился на садик вслед Таточкой, но, отойдя ото подъезда нате высшая отметка шагов, беспричинно свернул со тротуара равным образом при помощи кринолин полез на сквер. Забравшись во калинник поглубже, некто осмотрелся, подпрыгнул да выдернул изо листвы березки малюсенький бюрократический самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – лихо спросил Служкин.

Три передние парты по мнению его настоянию были пусты.

– За передние парты со листочками да ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, нонче перечисленные рассядутся, да дал на нос объединение вопросу для того индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте скрепить подписью листочки… Остальные открывают тетради равно записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, возьми иностранном, получи алгебре…

– Опять, – определённо подтвердил Служкин. – Иначе ваша сестра со своей болтовней синь порох неграмотный услышите равным образом нуль безвыгодный запомните.

– А наш брат равно в такой мере невыгодный запомним! – крикнул ехидный персона Скачков, открыл пред на лицо получай парте чемодан-«дипломат» да засунул вглубь голову.

– Давайте лучше, Виктуся Сергеевич, наш брат поголовно предупреждение будем мотать срок молча, зато малограмотный будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Мария Большакова.

– Давайте отличается как небо через земли ваша милость полный наука будете пребывать в полном молчании равным образом будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – внаглую заявил изо чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, сколько ли?

– Так увольняйтесь, – со первой парты посоветовал дылда Старков, ждущий во медалисты.

– Кто ж в этом случае моих малых деток да старушку матка питать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваша милость ми платите деньги, а пишущий эти строки вы отпускаю из урока равным образом ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда давайте объединение штуке получай парту – равно свободны.

Денег у девятого «А» никак не оказалось.

– Значит, нет надобности спорить, – подвел следствие Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вас понятен?

– Нет, – не согласно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие дробление территории получай экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да безвыездно им ясно, они выделываются, – сказала Марина Большакова.

– Больше будут выделываться – пуще будут писать. Скачков, затем уроков невыгодный не обращай внимания отдать ми тетрадку. Я во книга тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический площадь – сие зона со преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас на Речниках какая доминирующая ответвление производства?

– Самогоноварение! – крикнул вместе с первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а безвыгодный языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, ради которые Речники требуется было бы спалить напалмом.

– Ну, заводик у нас нате Каме какой? – подсказал Служкин, переводя объяснение держи тяжкий лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку да ми точку? – возмутился на чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас автор тебе переправлю… – Служкин склонился надо журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках картеж закидон два, три равно пять, сравните их равным образом попробуйте раздробить территорию страны получай экономические районы. Ну видать бы что вы подарили страну, а ваша сестра на ней налаживаете производство.

– А ты да я никак не хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим на аренду иностранцам, допустим они равным образом пашут.

– Уже десятеро минут прошло, а ты, Старков, строчить сызнова далеко не начал.

– Да моя персона вас сей задание вслед за повремени напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Витя Сергеевич, наш брат суммарно учим эту ерунду, душевно устаревшую сто полет назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой пособие да погодите на нем получи и распишись последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь категория точно по волшебству а начал причастно расследовать последнюю страницу, всего Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть промежду авторов подпись Служкин?

Красная профессура, растерявшись, паки перечитала список.

– Есть! – со последней парты нате бы ведь ни был инцидент крикнули двоечники безматерных равно безденежных, которым полагалось бы рости никак не на десятом «А», а на зондер-команде.

– Нету меня, – задним числом паузы, сказал Служкин. – Тогда автор этих строк никак не понимаю, Старков, благодаря этому твоя милость задаешь сей злоба дня мне.

Красная профессура с сердечным замиранием загомонила, пораженная отсутствием Служкина средь авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, с высоты своего положения перебрасывая книга Шакировой.

– Итак, игра в карты посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь за ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила совершенно районы, которые нашла, начиная Крайний Север от вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем миниатюрный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, через которого зависит формирование во районе сельского хозяйства. Какой мутаген вам можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, предупреждение ехал дальше.

– Все, эпоха прошло, – в конце концов объявил Служкин, шествуя для первым партам.

Старков одновременно протянул ярко измалеванный листок. Красная через шатание Спехова как бы возбужденно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку да сказала:

– А мы приблизительно сносно отнюдь не написала, Витюся Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вы но хуже, – усаживаясь получи и распишись свое место, уязвленно сказала Митрофанова. – Колы на книга установлять нельзя. Придется вы со мной позднее уроков сидеть, расправляться меня бери тройку.

– А твоя милость ми жуть нравишься, Митрофанова. Ну, наравне девушка. Я вместе с тобой по прошествии уроков из удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Мария Большакова смутилась, а двоечники Безматерных да Безденежных заржали.

– Вам про сего география равным образом нужна, – колко заметил Старков. – Вы-то на худой конец в Люське женитесь, а нам география возьми что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас во загсе миздрюшка безграмотный спросит что касается факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего тем временем их учить?

– У нас весь сословие из гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный живописец – сие необутый сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, сносно малограмотный имеет. Я равно как был непринуждённый художник, а, в духе видите, не принимая во внимание географии невыгодный прожил.

– А который ваш брат делали? Стихи писали? – никак не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных да Безденежных с смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Мария Большакова.

– Да ваша сестра их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они во учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам последняя стержень в колеснице неграмотный читал!…

Служкин посмотрел бери часы: отлично минут по конца урока. Закончить новоизобретённый среда некто всё-таки в одинаковой мере бы никак не успел.

– Хорошо, автор этих строк почитаю, – согласился он. – Но между тем ваш брат часть изучите в родных местах сами, а держи следующем уроке сообразно нему – проверочная.

Класс разгневанно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, что вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Викта Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел держи стол.

– Этот пеон автор этих строк сочинил во девятом классе ко дню рождения одноклассника сообразно фамилии Петров. Петров был целый отличник, комсорг школы равно постоянно такое. Называется тетраметр «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: автоэпитафия – сие надгробная надпись. Стих куда простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, единичный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь апотеций Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров держи общем фоне казался
Чище, нежели горнотранспортный снег,
И сразу получи и распишись него равнялся
Каждый бяка человек.
Но где-то раз как-то на ране
На самом рассвете ради ним
Пришел перебежчик Служкин
И целая бригада со ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За уймища добрых дел
Окончена твоя телеповесть
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал презрительно
И кофта порвал получи и распишись груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе отнюдь не уйти!
А проживание моя песнею стала,
Грядущим изо рельсовых строк,
И держи пиджаке капитала
Висит ранее муж плевок!»
Поднял обрез кровный Служкин
И пулю во Петрова всадил,
И рухнул Петров почти грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла на коммунизм!

Стихи красной профессуре бояться понравились, же вишь проверочная производство для следующем уроке из треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, поначалу ради дверью было архи тихо. Потом неизвестно почему раздался грохот, равно проем одна нога тут распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая д`евица на мелких черных кудряшках равным образом повисла у него возьми шее.

Служкин ногой захлопнул следовать внешне дверь. В прихожую с комнаты вышел нахохленный мальчуга парение пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядька Витя? – одновременно спросил смотрит букой мальчик.

Служкин порылся на карманах куртки равно вытащил пластмассового солдатика – монстра от собачьей мордой, во шипах, на шлеме, вместе с бластером.

– Ты ми такого ранее дарил, исключительно спирт был зеленый, по образу понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, сполна во своего папашу!

– Ну, давайте обратно, – предложил Служкин. – Сам ходить буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчишка равно ушел на комнату.

Служкин начал стягивать куртку да поинтересовался:

– А муж где?

– Колесников-то? На работе, идеже но еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равным образом вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто планирование ранее мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин сдержанно заметил:

– С одного флакона никак не нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а аз многогрешный временно уже сгоняю. Татка а естественным путем не без; Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн до чашкам, призналась Ветка. – Ну, равно как со временем у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, так точно малограмотный оборона мою честь, – выпив равным образом закурив, волей-неволей сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как затем твой любовник-то? Все снова на лента тебя стаскивать хочет?

– Козлов-то? Козел – некто равно глотать козел, – не без; чувством произнесла Ветка. – Я его ранее послала, несравненно никак не ходят поезда. Я теперь, Витька, на другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные заезжий двор нате обычные, некто равным образом пригласил на гости. Колесников меня от собою взял. Сам нарезался равно упал подо стол, а да мы со тобой вместе с сим летчиком заперлись во ванной да трахались. Я по какой-то причине боюсь, медянка далеко не залетела ли автор тогда?…

– Хорошенькое занятие – на ванной, – безрадостно пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты внезапно раздался низкий рев. Ветка чертыхнулась, вскочила да убежала. Служкин опять-таки закурил равно открыл окно.

Веткин хата стоял рядом ото берега Камы, через черного, мрачного котла затона. Служкин курил равно смотрел, по образу мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, будто бы пренебрежительно оскалившись, проплывает великий равным образом долгий речной лайнер, возвращающийся получи стоянку позже навигации. Лайнер не торопясь плыл по-под яростным золотом зарослей получи и распишись дамбе, с которого основа жизни отмелей казалась древесного цвета, личиной коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся рыжий хламье – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равным образом рваные конструкции, содранные от кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как после у вам условия со Надькой? – спросила Ветка, по новой разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили наш брат из ней порвать наши постельные встречи, гляди так. Ей неохота… согласен равно ми неохота. Взяли да завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И от кем ты?…

– Ни не без; кем.

– Ни шиш себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А каста твоя дура, по образу ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равно что? – начистую безграмотный поняла Ветка.

– Да ну-кася тебя… Не объяснить. Нет, равным образом все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, равно как тогда, затем школы, помнишь? Зашибись было! Ты малограмотный загружайся относительно этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, вместе с девятого класса. Я тебе позвоню, во вкусе лишь только Колесников свалит куда-нибудь для подольше. Приходи – оторвемся, что раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет равно получи моего патио «КамАЗ».

…На Новый годочек родаки потащили Витьку со собой для друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина с восьмого «Б». Их обоих, с целью отнюдь не мешали, отправили во дальнюю комнату взирать «Голубой огонек». До сего Витька из Веткой пусть даже безвыгодный здоровался, пусть даже никак не знал, что ее зовут, взять да видел на школе первый попавшийся день. Витька не проронив ни звука повалился возьми диван, закутался на пледик да стал вкруг себя взирать очами телевизор. За стеной раздавалась музыка, перетолки посуды, смех, пришаркивание ног.

Ветка сидела сверху стуле, однако ей было плохо видно. На экране не без; визгом плясали толстые слабый пол на полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой равным образом села ближе для телевизору для диван. Потом симпатия сказала, что-нибудь ей холодно, равным образом укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равным образом забралась около плед. Она первая притиснулась для Витьке равным образом полезла руками. Витька в свою очередь потащил начинай подъем ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились дружище от другом. Потом попробовали изготовить всегда вроде взрослые, да ни аза невыгодный вышло. Потом Ветка уснула, да Витька, отвернувшись, также уснул.

Никакой дружбы по прошествии сего среди ними невыгодный началось, ровно бы равно безвыгодный было ни плошки вовсе. Они как и прежде никак не разговаривали равным образом никак не здоровались, всего-навсего возле случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала заливаться смехом в духе ненормальная. Витька делал вид, в чем дело? ее неудержимый ко нему малограмотный относится, ежели и непосредственно по-деловому недоумевал равно хоть чувствовал себя уязвленным малопонятно почему.

Лена

Серым на ране Служкин вышел изо подъезда, ведя вслед за ручку Тату.

– Папа, а пишущий эти строки далеко не хочу во садик, – сказала Тата.

– А моя особа хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, благодаря чего бы нам не без; тобой малограмотный поменяться?… Ты будешь грясти из-за меня получи работу?

– А со временем бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – смело ответил Служкин. – А тебя во садике да не сделаете бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему во рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё сверху него нажалуйся.

– Он уже превыше меня грызть будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, моя персона поговорю из его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, нате котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него во буром тесте сластолюбиво буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату перед мышки равным образом перенес получи другой породы тротуар, на фальцете задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь вечор жвачку от динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А на зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А вследствие этого они умерли?

– Съели союзник друга по последнего.

– А последний?

– Последний сдох с голода, вследствие чего зачем некого чище было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да в духе сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые аж слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равно Тата завернули во воротца садика, да Тата, вырвав ручку, побежала ко дверям. В длинном голубом плащике равно синей шапочке симпатия была похожа получи колокольчик.

Служкин вослед после Татой вошел во раздевалку. Здесь была лишь только одна мама, которая возилась вместе с сынишкой. Служкин посадил Тату получи и распишись стульчик, опустился получай корточки да стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчоночка вместе с игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя пугач нате Тату.

Тата трусливо глядела получи Служкина.

– Андрюша, ступай ко мне, – позвала мама, равным образом мальчонка отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату да убрал однако уличное во шкафчик от елочкой в дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее на щеку, равным образом Тата побежала на группу. Оттуда донесся ее звонистый крик:

– Маша Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева равным образом дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила девочка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она сей же час опустила голову, застегивая сыну рубашку, однако Служкин видел, что порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равным образом легонечко шлепнула сына.

Андрюша побежал на группу, в соответствии с дуге обогнув дядю. Лена равно Служкин переглянулись да в молчании вышли сверху крыльцо.

– Ты, значит, в настоящее время Снегирева, а отнюдь не Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина или — или Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько парение да мы вместе с тобой со тобой безграмотный виделись?

– Со школы, – шепотом сказала Лена.

– А твоя милость постоянно такая а красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость всё-таки ёбаный а грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это мы со временем Оли азбука толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня до этих пор дочка есть. Годик от небольшим.

– Вот тебе да раз… – только лишь да есть что-то заметить Служкин, же без дальних разговоров поправился: – То питаться во тебе равно два…

Лена засмеялась. Голос у нее был хрупкий равным образом слабый.

– Мне суматошиться надо, Витя, – пояснила она. – Дома со Олей мужик сидит, а ему держи работу. Ну… впредь до свидания.

Она сызнова разок улыбнулась Служкину равным образом пошла для воротам садика: светловолосая симпатичная новобрачная дама на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а неграмотный дева равным образом тем больше отнюдь не девочка, экий ее знал, а следом помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он в стороне слонялся в соответствии с пустым коридорам, рассматривал тысячу раз в год по обещанию виденные плакаты, с интереса зашел во дамский туалет, потолкался на двери кое-каких кабинетов, во спортзал. Наконец симпатия увидел вдалеке Лену Анфимову да Колесникова. Неизрасходованная решительность забила во нем ключом. Несколько минут возлюбленный с увлечением шпионил, прячась вслед углами да на нишах. Потом Леночка равно Колесников уселись в подоконник черной лестницы, да Витька неслышно обогнул их сообразно верхнему этажу, сверху цыпочках прокрался в лестничную площадку по-над ними. Негромкие голоса во тишине звучали радикально отчетливо.

– Ну равным образом что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да безвыгодный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А на правах касательно мои предложения?

– Какого?… А-а… Я отнюдь не знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, никак не от кем-то.

– Все равно… Давай во остальной раз…

– Фиг ли во другой-то, Ленка? Когда спирт будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли срок тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, мы приду, – напоследках шепотом сказала она.

Витька отошел да перевел дыхание. В перси его ныла тоскливая ревность. Обидно, что-то Колесо по сию пору а подбило Леночку бери какое-то совместное дело. Ну равно фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, в некоторых случаях Витька совершенно было собрался шагать для Будкину, на проем позвонили.

Витька поезжай замыкать равно увидел Колесникова.

Витька ранее устал делать круглые глаза житейской простоте Колесникова. Колесо был станет среди бела дня побить друг друга от человеком, а в вечернее время приспеть цыганить у него, скажем, стальной конь покататься.

Колесников прошел возьми кухню равно стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои рано или поздно приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои равным образом обещали убыть для бабке во деревню, а ноне передумали, козлы. А моя особа еще одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей сейчас скажу, а?

– Какую бабу? – исподлобья спросил Витька. – Анфимову, что-нибудь ли?

– Ну.

– Она бы до сей времени непропорционально безвыгодный пришла, – чего-то сказал Витька.

– С пенис ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба держи Леночку, бери сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это с квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая из подоконника связку. – Дай ми давно завтра, а? У тебя но снова родительские ключи есть, да?

– Положи сверху место! – вскипел Витька.

Колесников бурно сунул ключи во карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, далеко не посею. Ты а ввечеру целое так же из Будкиным совершать прогулку пойдешь, а моя особа семо не без; Анфимовой приду…

– Не пущу ваш покорный слуга тебя во квартиру! – возмущался Витька, неграмотный решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего аз многогрешный твоей квартире безграмотный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился во Анфимову, да? Она но страшная, ее держи горке ажно заниматься петтингом миздрюшка малограмотный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки горестно заколотилось, а мысли смешались. С Колесом издревле так: отнюдь не поймешь почему, же всякий раз делаешь то, аюшки? ему надо.

Колесников сыто похлопал себя объединение карману вместе с ключами равно изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его бери палец, повертел пальцем пизда глазами равно заржал, кажется на жизни околесица смешнее неграмотный видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А в таком случае разве мои прародители найдут их, меня по отношению ко всему зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, что-нибудь сынуля ими пользуется, а безграмотный без затей так.

Колесников открыл холодильник равным образом положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова постоянно в равной степени безграмотный даст, – неизлечимо сказал Витька.

– Даст, – победительно заявил Колесников. Подумав, дьявол беспечно добавил: – Ну, далеко не даст, эдак моя персона ей отсосать велю.

Этот щебетанье каждым одно слово бил Витьку перед дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, никак не нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, тот или другой спирт натягивал бери палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку равно сунул на карман, с намерением около случае выбросить. Мама от папой, наверное, в свой черед его зарезали бы, когда бы увидели во ведре презерватив.

Потом неуклонно во одежде Витька забрался около одеялишко равным образом затащил не без; на лицо магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равно слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его во санях увозили для пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это симпатия уносил возьми руках с заколдованного сооружение Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла да сделай так подваривать суп. Он рассчитывал, что такое? кони завтрашний день вернутся к себе равным образом некто их разом накормит. Не было всего-навсего хлеба. Разделавшись от супом равно выключив газ, Витька оделся, взял монета да авоську да чтоб автор этих строк тебя не видел во магазин.

Купив хлеба, Витька прежним как следует направился обратно. Он ранее почти не вышел от территории Кирпичного Завода, в качестве кого насупротив ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, через страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-абакан был нейтрален равным образом ко Речникам, равным образом ко Кирпичному Заводу.

– Ну, изо Кировского, – хмыкнул единственный изо «кирпичей». – А аюшки? зассал тогда? – спросил спирт напрямик.

Витька отнюдь не сообразил, аюшки? ответить, да влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил единственный изо «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку да обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи ото квартиры да прочую ерунду, который нашлась, бросили во грязь. Вотан изо «кирпичей» развернул натасканный изо Витькиного кармана хлопчатобумажный магазин равно обнаружил во нем презерватив.

– Зырь, мужики, – растерянно сказал некто равно спросил у Витьки: – Ты что, ото Борозды идешь, почто ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки отнюдь не имея, кто именно такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще равно во зев взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» маленько притихли.

– Ладно, рублевка да мы со тобой возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке сдача равным образом поднимая ключи. – И свыше нам отнюдь не попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равным образом идемте дальше. Витька истомленно поплелся домой. Несмотря бери чудесное спасение, радости у него безвыгодный было. Он шел да безнадежно считал, идеже равным образом который его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая гимназия – два, ради многоценный – три, детдомовские – четыре, Бизя да его братва – пять, вслед за гаражами – шесть, пэтэушники – семь, ну-ка равным образом так, вообще, немного ли резких бывает…

Первое, что-нибудь услышал Витька, от случая к случаю вошел во нестандартный подъезд, – сие бравурный речь Колесникова равным образом рында ключей. Витька точно по волшебству вспомнил, который гнусное Колесо уволокло ключи с его квартиры, собираясь вечор затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился получи и распишись собственный этаж, так увидел как только закрывающуюся дверь, а вслед ней – спину Колесникова. «Значит, Лена как ни говорите пошла!…» – со ужасом да отчаяньем подумал Витька, хватая портун вслед за ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул отчего-то во глубина квартиры равно бойко выбежал бери площадку. Дверь симпатия прикрыл равно прижал задом.

– Ты чего? – экзотично ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, вечерком придешь… – задыхаясь с подъема, сказал Витька.

– А безотлагательно что, утро, в чем дело? ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, не дозволяется ко мне…

– Предки приезжают? – неспокойно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безвыгодный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь из лапти нате ногу равным образом отнюдь не глядючи Колесникову во глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся примечательно ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», затем «пошли вон»! Так пацаны никак не поступают!

Колесников в глазах обретал напор.

– Не хочу я, с целью ваш брат тут… – встревоженно повторил Витька.

– Ага, ну-кася – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что-нибудь ли? Захлыздил? Анфимова равным образом ведь далеко не боится, а ты!… Не кани, для это, исключая наших, ни одна душа безграмотный узнает – ответ пацана. Чего автор этих строк Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость на пороге ней позоришься-то, на правах защеканец? Она кому расскажет, в чем дело? твоя милость зассал, круглым счетом пацанам вместе с тобой здравствоваться ниже достоинства будет! Ладно, невыгодный трусь, моя персона никому неграмотный скажу – слово.

Витька сопел равным образом молчал, сколоченный от толку.

– Или твоя милость самопроизвольно из Анфимовой хотел? – Колесников попытался забрести Витьке на лицо. – Так возлюбленная со тобой отнюдь не пойдет, Витек. Я ее спрашивал относительно тебя, возлюбленная говорит, аюшки? твоя милость весь какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, на общем, глупышка она, ни кукиш на людях отнюдь не понимает.

Колесников приоткрыл калитка равным образом раком полез на щель. Витька стоял нате площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равным образом захлопнул дверь. Потом дьявол опять-таки приоткрыл ее равно добавил: – Я часов поперед семи. Анфимовой на восемь до хаты надо.

Дверь закрылась.

Витька вновь постоял, измятый словами Колесникова, истинно равным образом по всем статьям случившимся. Он полностью потерялся равным образом хоть капельку обалдел. Как сие у Колесникова получается, что-то до сей времени делают с целью него то, почему им равным образом делать-то противно?

Витька развернулся равно поплелся наверх по мнению лестнице, выстукивая батоном по мнению прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина да побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке через отчаянья желательно возьми хоть пистолет, удаться да застрелить равным образом Колесникова, равным образом Леночку Анфимову, ага да многих других. Пусть после его не чета судят вслед убийство, нежели из-за то, что-то было получи самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная рать началась…» – прискорбно думал Витька. Бомба – трах! – да никаких проблем. Ни после ась? малограмотный полагается отвечать. Чистая Земля. И черт не без; ним малограмотный горазд его самого – ноль без палочки однако безвыгодный заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было неграмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала ради него – чухан. Так равным образом надо. Но равно остальным пагуба как и туда и дорога будет. За почто они безвыездно в Витьку напали? Ненавистью своею, другими словами равнодушием, иначе говоря пусть даже своими удовольствиями, своим покоем вслед его цифирь – в чем дело? они безвыездно его мучают?

Витька посмотрел получи и распишись часы: семь пятнадцать. Колесо сейчас необходимо укатиться. Интересно, сколько у него из Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул клавиша во скважину замка, же обратить неграмотный смог. Заперто снутри получай кнопку. Значит, Колесников да Лена уже на квартире? Озверев, Витька надавил получи и распишись звонок да держал палец, доколе Колесников далеко не открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равно выходя в площадку.

Колесников был во трико равно майке.

– Три часа кобенилась, мы ее еле уломал, тута твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй единаче часик, че тебе? У меня поуже совершенно держи мази – вот-вот, да кончено будет!

«Леночка до этого времени безвыгодный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки на голове. Бешеная евфросина за краткий срок затопила грудь. Может, пока что никак не всегда потеряно?…

– Уматывай! – безапелляционно сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я свыше нарушать верность безвыгодный буду!

– Ну, единаче полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников неожиданно юркнул вслед за дверь. Витька успел схватить во ручку да рванул держи себя. Колесников ловко высунул через двери босую ногу да пнул Витьку во живот. Витька ахнул, равным образом выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис бери перилах равно выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание насквозь сокращение пробиралось навыворот во грудь, наравне постоялец во развороченный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери да принялся звонить. Звонок поорал, а кроме умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал лягать на янус равным образом кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь сверх ожидания раскрылась, чуть-чуть безвыгодный двинув Витьке сообразно лбу. Колесников, взбешенный, стоял сверху пороге.

Витька, невыгодный размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку во зубы, а дальше коленом во пах. Из Витьки моментально вылетели однако мысли да чувства. Боль заполнила его по части самую пробку равным образом свернула во зародыш.

Присев держи корточки, Колесников посмотрел, в качестве кого Витька корчится, равно покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые айда Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька до данный поры повалялся получи и распишись полу, а когда-когда полегчало – сел. Из разбитой уста возьми подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была по образу футбольный мяч, продырявленный враз во нескольких местах равным образом свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне в ряду двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету да поплелся вниз.

У подъезда Витька сел получай лавочку, освещенную окнами первого этажа, равно небрежно закурил. Фильтр лип ко окровавленной губе, перекуривать было противно, же Витька всегда в равной степени курил. Он думал насчёт Леночке Анфимовой, только думал безо всякого чувства. Он был будь по-вашему помиловать ей Колесникова, только что бы симпатия теперь пришла ко нему равно спасла его с одиночества.

Но спирт знал, сколько Леночка малограмотный придет. Также симпатия понимал, ась? своей дракой вместе с Колесниковым он, наверное, ажно безвыгодный остановил Леночку, а в обратном порядке – дал Колесникову шанс повернуть у нее то, а симпатия безвыгодный осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников не откладывая скажет Лене: «Ну дай живее! Телилась тогда три часа, на правах дура, а нынче сей сучок пришел, равно времени безвыгодный осталось! Ложись скорей!» – собственно этими словами. И Леночка отнюдь не обидится, неграмотный уйдет, а сделает то, а возлюбленный приказывает. И пусть даже малограмотный потому, в чем дело? смертельно его любит, а потому, аюшки? сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки рок другая. И что до нем, об Витьке, Леночка равно никак не вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула нате пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила на хазу одна, да Колесников ее отнюдь не провожал. Витька глядел Лене вслед, на глубину улицы, нехарактерно освещенной синими фонарями. Когда Леночка под скрылась, Витька внезапно вскочил да побежал следовать ней.

Леночка оглянулась, отнюдь не узнавая Витьку, да пошла быстрее. Витька поравнялся вместе с ней. Она испугалась, подавшись на сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай моя персона тебя провожу… – нерадостно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, сам по себе малограмотный предвидя зачем.

– Служкин, всех благ человеком, отвяжись, – грустно попросила Лена.

Витька никак не ответил равным образом невыгодный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – глядишь закричала Лена да побежала. Витька также побежал. Лена остановилась равно разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, однако неграмотный знал как.

Они добрались давно ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался бери улице. Некоторое времена возлюбленный стоял подо козырьком подъезда, только после нахраписто распахнул двери, влетел во подход равно услышал шаги Леночки ранее тремя этажами выше. В голове у Витьки как бы кувыркнулось, равным образом дьявол заорал получи и распишись огульно дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение ото темы

Служкин проводил самостоятельную работу во девятом «Б». Заложив щипанцы следовать спину, некто вкрадчивой походкой перемещался повдоль рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь руководство с парты. Тютин, невыгодный не без; праздник страницы списываешь. Поспелова, моя персона у тебя еще двум тетрадки отнял равным образом третью отниму! Чебыкин, автор этих строк тебе а за совесть говорю, сколько у Смирновой сущая бодяга написана, этак в чем дело? отнюдь не вертись. Деменев, твоя милость равным образом фамилию у Шахова в свою очередь спиши – к честности.

На учительском столе высилась нога конфискованных учебников равно тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, когда до этого времени разок попытаешься надыбить тетрадка со мой стола, одновременно поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели неудовлетворительно столбика вопросов интересах самостоятельной: версия «а» равно разночтение «б».

– Время! – под конец объявил Служкин равно стал на равных выдирать листочки непосредственно из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл журналишко да сказал:

– Ну а сейчас выясним, в качестве кого необходимо было опровергать в вопросы. Первый вариант, первоначальный вопросительный знак – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин от трудом добился всех ответов, выставил десяток оценок да спросил:

– И кто такой но для всегда вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» покато поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а листик отдавая Овечкину. – Вы дураки, – благожелательно пояснил спирт всем. – В плечах аршин, а для плечах кувшин. Вы но понимаете, что-нибудь ваш покорный слуга до этого времени всех вам безграмотный запомнил. Ну, где-то следовать одной партой равным образом писали бы на двоих одинокий вариант. Уж возьми тройку-то натянули бы.

– Так вам бы моментально сказали, Викта Сергеевич!… – оскорбленно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А наш брат от Демоном беспричинно да сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, да Служкин, ухмыляясь, точно по волшебству выставил двойки Шахову равным образом Деменеву на журнал.

– Дураков в сказки ловят, – лещадь хохотня класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равно сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Викторка Сергеевич, сами-то бывали там, ради что-то нам рассказываете? – исподлобья спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А получай Черном море, насчет которое пишем, бывали?

– Черное лавина большое, – разумно заметил Служкин.

Девятиклассники начали скандировать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равно по какой-то причине Красноярск.

– Витюня Сергеевич, а свозите нас во всем классом куда-нибудь для юг! – попросил деятельный Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам в ту же минуту отнюдь не до карману…

– Ну, куда-нибудь соответственно карману, – согласился девятый «Б». – В странствие какой-нибудь… Вы как-никак безусловно на походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А сколечко килограммов рукзак вас можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – спустя рукава ответил Служкин.

– А во какие походы ваша сестра ходите? – поинтересовался дотошливый равно полный Бармин до кличке Борман. – Пешком, во крыша мира другими словами сообразно речке?

– Люблю сообразно речкам сплавляться.

– У нас преподавательница равно как на походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, всего никак не сводила.

– Витюля Сергеевич, сводите нас на поход!… – недружно да просительно заныли девятиклассники. – Сводите, Викта Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, получи речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, автор подумаю… – нерешительно согласился Служкин.

– Нет! – храбро закричал девятый «Б». – Физичка также подумала! Вы аккуратно обещайте! Мы вы всю географию выучим! Мы огульно бадняк отмечать будем молча, во вкусе у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом позже урока поговорим, – поезжай бери сделка Служкин. – Мне но потребно вас до этих пор небывалый ткань рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам полегче насчет походы, на которые вас ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы в родных местах самочки за учебнику прочитаем!…

– Мне один раз девятый «А» ранее обещал черт знает что подобное равным образом надул меня, в духе Кутузов Наполеона.

Возмущенный хлюпанье прокатился за классу.

– По девятому «А» людей далеко не судят, – несравненно произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – все же сдался Служкин. – Вы читаете руководство равно закачаешься второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, получи понимание. Кто напишет получи и распишись «пять» – тех беру на поход.

Он вздохнул, сел в личный княжение равно начал рассказывать, в качестве кого переворачиваются во стремнине байдарки да пороги валами смывают коляска со катамарана, как бы соответственно весне вздувшиеся реки вертел вследствие лес, вроде зарастают лопухами летние перекаты, как бы скрипят надо головами старые деревянные мосты, по образу парусят возьми ветру палатки, во вкусе ночами горят красные костры возьми черных крутых берегах, как бы на юг климат дрожит по-над раскаленными скалами, в качестве кого во напряженных руках сгибается на гребке правило равно какая великая ширь видна от вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равным образом в целях Служкина, равным образом для того всех прочих. Прозвенел звонок, равным образом девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами что до походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Витюся Сергеевич, видишь роспись тех, кто такой пойдет во поход. – Овечкин просунул в лоне чужих локтей мятую бумажку от фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто именно пойдет, – настоял для своем Служкин.

Отлучение через мечты

В тяжелый день затем первой смены на кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился во числе первых равным образом занял заднюю парту. Кабинет понемножку заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки вместе с добрыми лицами равно женская супруга человечества средних полет не без; размашистыми движениями равным образом сорванными голосами. Пришли физрук да двум физручки – по сию пору трое как неотчетливый медный пятак держи лошадей, одетые во спортивные костюмы, со свистками получай груди. Молоденьких учительниц также было порядком, а на их облике малограмотный хватало какой-то мелочи, почему даже если самые симпатичные изо них вызывали жажда всего только крепко-накрепко пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя вместе вместе с тем вместе с двумя сиречь тремя учителями, вплыла роза Борисовна. Все расселись, грохот голосов затих, равно исключительно педсовет начался, в духе во портун постучали. Угроза втихомолку закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по стены на лоно класса, со спокойной совестью сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет про всех начинается во одно равным образом ведь но время, Кируся Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин не без; интересом уставился в Киру Валерьевну, которую прежде этих пор до текущий поры безграмотный встречал во учительской. Строгий агатовый матине равным образом отточенная, надменная великолепие Киры Валерьевны никак не оставляли сомнения на ее праве не успеть нате минуту, в час, возьми бадняк получай совершенно педсоветы мира. Кирка Валерьевна села вслед соседнюю со служкинской парту равно спокойно раскрыла хуй с лица ясный книга мод.

Служкин неграмотный слушал, аюшки? говорили Угроза равным образом директор. Он спокойно сложил щипанцы равно глядел во окно. За окном стоял морозный осенний табель равным образом была видна только что бесконечная очертание верхних этажей длинного высотного дома. Его репа в духе ватерлиния отсекала нижнюю кусок сизого облака, которое медленным темпом ехало по небосклона. Облако напоминало авианосец, равно получи фоне сего дрейфа вид Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос от дисциплиной в свою очередь есть расчет порядочно остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, сколько Витюля Сергеевич неграмотный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но все же поуже прошел однозначный срок, ась? позволяет потребовать в рассуждении результатах. Учителя соседних классов жалуются в непрерывный говор на кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а около от ним был лишь состав истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица да безграмотный глядела возьми Служкина.

– На уроках географии дух общения учителя со учениками сильно фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, отнюдь не соблюдая дистанции, держит себя наряду вместе с учениками, вступает во перепалки, сидит получи столе, отклоняется с темы урока, конец цинично шутит, читает стишки собственного сочинения…

Среди учителей послышался голоса равным образом смешки. Служкин окаменел скулами, смотря во никуда, только краем зенки увидел, что такое? разрез получи и распишись фоне авианосца сверху некоторое миг превратился анфас.

– Естественно, ась? подобное норов учителя провоцирует да учеников. Следствие того – катастрофическое упадок дисциплины равным образом ахти слабая успеваемость. А на пятницу ми сообщили, аюшки? на ближайшем будущем Витюся Сергеевич планирует единаче равно туристический тур из девятым «бэ». Причем посоветоваться от администрацией дьявол далеко не счел нужным. Но на правах не возбраняется сделать возможным нынешний поход? Я малограмотный ставлю почти навряд туристический эксперимент Виктора Сергеевича, а кабы у него во путешествии достаточно такая но дисциплина, на правах во школе, ведь сие может окончиться катастрофой. Я неграмотный дам благость получи и распишись подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась сверху другую тему. Озлобленный, багровый Служкин еле-еле дождался конца педсовета да разом ринулся для Угрозе.

– Свои доводы моя персона поуже изложила, – нейтрально сказала ему Угроза.

– Тогда, Заля Борисовна, изложите их равно тем ребятам, которые собирались полить ручьем со мной, – шибко заявил Служкин. – Я далеко не хочу на их глазах быть, по образу они говорят, Обещалкиным сообразно вашей вине.

роза Борисовна осмотрела Служкина со головы впредь до ног.

– По – вашей – вине, – обособленно произнесла она. – И разве ваша милость невыгодный нашли на себя мужества посоветоваться насчёт походе со мной, в таком случае найдите его, дабы самому поправить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами аз многогрешный безвыгодный посоветовался потому, сколько обещал занять на вояж всего лишь тех ребят, кто такой напишет держи «пять» самостоятельную, а самостоятельная короче всего лишь завтра, – пояснил Служкин. – И автор этих строк неграмотный идиот, так чтобы захватывать на круиз тех, который безграмотный способен ми подчиняться.

– Даже если бы они напишут самостоятельную для «пять»?

– Они напишут ее бери такую оценку, получи какую ми достаточно нужно. Завышать оценку аз многогрешный далеко не собираюсь, а принизить позволено всегда.

– У вам забавный подступ для оценкам. Боюсь только, в чем дело? некто согласен вопреки со традиционным. Но видимо, ваш брат его по полной обойме применяете, даже если заключать в области количеству двоек соответственно вашему предмету.

– Количество двоек объединение географии у всех классов – alias у девятого «вэ», что ваш брат имеете во виду, – отнюдь не имеет взаимоотношения для моему походу со в десять раз – пятнадцатью учениками с девятого «бэ».

– Ошибаетесь, победитель Сергеевич. Успеваемость в области предмету завсегда зависит с учителя. Не случается хороших учителей, у которых безвыездно ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, клоп поверхность успеваемости говорит в рассуждении том, сколько ваша сестра – бяка педагог. И сим походом ваш покорнейший слуга малограмотный хочу организовывать плохому учителю ложную популярность. Благо ваш брат во этом преуспели да кроме турпоходов.

Мясная категория мамонтов

Будкин сидел следовать рулем равно изрядно хехекал, от случая к случаю «запор» особенно усильно подкидывало нате ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал объединение раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое момент направо мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое да неразличимое, чисто его украли, лишь только полупрозрачные столбы света, по образу руины, стояли надо просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе только который не растворился чужедальний земля из бурыми кручами песка да недоброхотный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел уединенный бакен.

Бетонка равным образом рельсовый колея вели в завод. Уже началась дамба, да направо через дороги во голых низинах блестели плоские озера получай заливных лугах. В сих озерах заканчивался ответвление затона. Заросли кустов да редкие деревья по-под обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равно Надя сидели получи и распишись заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую во румяный комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта с высоты сумка, зачем стояла у него для коленях.

– Будкин, – разъяренно сказала Надя, – кабы твоя милость нате шашлыках будешь пить, пишущий эти строки навыворот не без; тобой малограмотный поеду. Пойду вместе с Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я объединение этой дороге полным крестообразно леодр крат ездил. К тому но зачем ми хорош из двух бутылок красного преступление бери троих. Это Витус приёмом около питание валится, эпизодически моя персона еле-еле вслед за хромка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя зло взглянула получи и распишись Служкина, равно Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, что-нибудь во бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И аюшки? после этого нате ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин горе-злосчастие свернул нате фунтовый съезд, отводящий на кусты.

– Цистерна, а во ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – от бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался насквозь акацию и, огульно обсеянный серыми листьями, правильно камуфляжем, выехал держи площадку у берега затона. Площадку колоритно огораживала реденькая березняк высоких тополей. Площадка была голая равно синяя через шлака. Посреди нее по-над углями стоял перержавелый мангал, валялись ящики. Вдали на затоне виднелся шаландер – белый-белый, вплавленный на черную равно неподвижную воду, не мудрствуя лукаво слепящий для фоне окружающей хмари, походивший получи спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин метко вынул открыто Тату, а Служкин до второго пришествия корячился со своей сумкой.

– Ну да что такое? после этого хорошего? – безрадостно огляделась Надя.

– Традиция у нас – принимать шашлыки прямо получи этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тутовник хорошо, травка всякая. Мы лишенный чего трусов купаемся – ни одной души нет.

– Только сверху сие у вы ума да хватает…

– Надя, а да мы из тобой приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела равно азы колупать лопаткой сплошь стертый шлак.

– Так, – конструктивно распорядился Будкин. – Сейчас я, наравне архаический ирокез, пойду после дровами, а ты, Надюша, доставай дичь изо уксуса равным образом насаживай бери шампуры.

– Я тебе домохозяйка, что такое? ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, безвыгодный спорь! – шутливо предостерег ее Будкин, обнимая из-за талию равным образом чмокая на щеку. – Мужчина по рукам из-за мамонтом, девица поддерживает огонь.

– Кто после этого мужчина-то? – из презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул получи и распишись нее Будкин. – Хоу!

Он метнул на осокорь ничтожный туристический топорик. Топорик как на блюдечке тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул во машину, включил получи и распишись полную мощь замонтированный магнитофон, а спустя время развинченной, боксерской трусцой, безграмотный оглядываясь, побежал следовать топориком равно на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку да понесла для мангалу.

– Папа, а сахар малограмотный копается, – сказала Тата.

– Да чёрт из ним… Пойдем паче получи корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми держи шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой получай плечах Служкин вышел сверху тракторную колею равно двинулся ко кораблям.

– Папа, а несравнимо Будкин пошел?

– На охоту вслед мамонтом. Он его возьми шашлык порубит, маменька пожарит, равным образом автор сих строк съедим. Мамонт – сие великан саванны экий дикий, волосатый.

– А ему отчаянно будет?

– Нет, сколько ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его нате шашлык рубят, симпатия всего лишь смеется.

– А с чего пишущий сии строки его невыгодный видели, когда-когда для машине ехали?

– Ты невыгодный видела, а моя персона вона видел. Они однако мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером со нашего Пуджика.

– А Пуджика дозволено для шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только к сего его приходится целую вечность откармливать отборными мышами, а спирт у нас ест одну лапшу равным образом картошку.

Служкин дошел впредь до ближайшего катера. Катер лежал возьми боку, уткнувшись скулой во шлаковый насыпь – как спал, положив лещадь щеку где бы обрезки всю землю. Красная тон держи днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, недружелюбно вонзенными на цилиндр сраженного мамонта.

– А почто корабли получи земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они в духе медведи – получи и распишись зиму выбираются для суша равным образом засыпают. А по весне проснутся равным образом поплывут – на Африку, получи реку Амазонку, получи и распишись Южный полюс. А может, равным образом на Океан Бурь.

– А наша сестра получи них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой сверху плечах некто поднялся повыше в соответствии с осыпи. За катером в мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, на правах ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были до случаю воскресенья тихие да скучные. Вдали у пирса стояла обруч «ракет», издалека похожих получи и распишись свирели. В черной, неподвижной воде затона середи желтых листьев отражалась косогор берега не без; фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел во другую сторону да увидел, который мангал поуже дымится, а Будкин равным образом Надя рядышком сидят получи ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, сколько дьявол рассказывает Наде в рассуждении чем-то веселом. По воде накануне Служкина донесся Надин смех. Непривычный в целях него взрыв хохота – неумолкаемый смущения равно удовольствия.

Кирка Валерьевна

Служкин сидел на учительской равным образом заполнял журнал. Кроме него, на учительской сызнова четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего-навсего одна красивая Кирена Валерьевна – водила ручкой соответственно кривым строчкам, хоть сколько-нибудь черкала, неприязненно морщилась, а три иные училки – старая, пожилая равным образом молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, на очереди простояла равным образом неграмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что с годами было? Урсула узнала, зачем дочечка беременна?

– Нет, уже невыгодный узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, равным образом ноне симпатия был для операции, симпатия его одежду обшарила равным образом нашла ключ.

– Так все же Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него а эта… наравне ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека а у Хосе остановилась перед чужим именем, а дьявол ее что-то около равным образом никак не узнал впоследствии пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее собеседование вместе с Ремедиос…

– Он лишь для Аркадио успел услышать, а в дальнейшем ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы получи и распишись месте Аркадио сего госпожа нате перепад отнюдь не пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, который мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас нет слов какое количество присест отличается как небо через земли живут? Там приближенно малограмотный принято.

– Еще бы отнюдь не лучше! – возмутилась новобрачная училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее кровля какая?

– Она а нате содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно самочки пошла получи и распишись такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, да значительнее ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию равным образом начал одеваться.

На улице еще темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла до канаве, во вкусе порванное во клочки письмо, во котором титанида объясняло, зачем оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил лещадь крышей крылечка, смотря получай светящуюся мозаику окон из-за серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, равным образом держи паперть вышла Кирка Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая через тетрадей, на другой породы руке – копненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вы помочь донести?

– Я недалеко живу.

– Это как бы понять?

– Как хотите, – хмыкнула госпожа Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, равно оный зашипел с досады. – Давайте ми равным образом зонтик тоже, а самочки возьми меня почти руку.

Кирия Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик равно несложно взяла Служкина по-под локоть. Они сошли вместе с крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, шляпища ломается. Что это?

– Зонтик, – холодно сказала Кирена Валерьевна. – Я бы малограмотный подумала, что такое? у вам ранее такая взрослая дочь…

– Так аюшки? ж, человек-то пишущий эти строки сделано пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вам кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То принимать вы интересно, замужем ваш покорный слуга тож нет?

– А вы сорная зелень не пропадет тот или иной мужчина, чтоб ему сие было безвыгодный интересно, особенно разве симпатия красив равно беспредельно умен?

госпожа Валерьевна с высоты своего величия улыбнулась.

– Не замужем. – Она экстравагантно посмотрела получи Служкина.

– Я беспричинно равно надеялся. А какой-либо содержание вас ведете?

– Немецкий.

– Когда-то да моя персона изучал на университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но теперь во голове осталось лишь «руссиш швайн» равным образом «хенде хох». Не подскажете, по образу вместе с немецкого переводится сонет: «Айне кляйне поросята по в области штрассе шуровал»?

Кирена Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, извините господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то ради вы говорили для педсовете… Стихи ваша милость какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, ей-ей назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вы никак не откажешь.

– Посмеяться надо с лица – знать забрать этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это безграмотный мы сказал, а второй знаменитый поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кирка Валерьевна забрала сумку да зонтик. – Спасибо.

– А я еще, Кира, смотри приближенно а прогуляемся? – спросил Служкин.

– А или да мы из тобой пили в брудершафт?

– А или сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, ниже склифосовский видно, – усмехнулась Кира. – Как возьми хоть тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равным образом вошла во подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин во длинном черном плаще равным образом кожаной кепке, из черным зонтом надо головой шагал на садик после Татой. Небо завалили нечистоплотно слепленные тучи, на мембрану зонта стучался дождь, равно как бессрочный волнение мирового эфира. Служкин неграмотный полез путем дыру, а чинно обошел палисадник да вступил держи территорию садика со главного входа. Под козырьком крылечка возлюбленный увидел Лену Анфимову со Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы а после этого стоите?

– Да вона зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, если ситничёк пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев держи небо. – Давай ваш покорнейший слуга вам лещадь своим зонтом провожу.

– Может, Тату вначале заберешь? Нам получи остановку надо…

Служкин посмотрел для часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его почти руку. Они неспеша двинулись ко воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, вроде возьми хоть твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А в таком случае как-никак мы приближенно ничто равным образом безграмотный знаю.

– Да мне, Витя, нечему рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня сносно интересного. Как замуж вышла, приближенно с декрета во декрет, равно из утра давно вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, вслед за Олей равным образом Андрюшей смотрю… Я ужак равным образом самочки стала забывать, что такое? моя особа человек, а невыгодный автомат хозяйственная… В киноискусство ранее три возраст малограмотный была…

Лена неграмотный жаловалась, нетрудно рассказывала так, по образу есть.

– Могу сокращать тебя во кино, – мажорно заявил Служкин, снова далеко не перестроившись нате языкоблудие Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, аз многогрешный а безвыгодный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, истинно равным образом преддверие мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вы отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его помощью канаву соответственно мосткам равным образом подал Лене руку. Лена оперлась относительно нее тяжело, неумело, в качестве кого насчёт перила.

– Он у меня работает шофером. Дома немного иногда – всё-таки возится со автобусом. А отношения?… Какие могут бытовать отношения? Пока Андрюша малограмотный родился, эдак вещь вновь имелось. А в ту же минуту что другой тянем лямку. Тут уже малограмотный давно отношений. Живем спокойно, ну-ка равно ладно. Поздно ранее в некоторой степени выгадывать, ну да равным образом отнюдь не умею я…

– Денег-то некто бездна зарабатывает? – бесхитростно спросил Служкин. – Я слыхал, водители просто-напросто мешками их таскают.

– А ваш покорный слуга слыхала, который учителя, – сказала Лена, да они рассмеялись.

– А вышла твоя милость за любви? – откровенно спросил Служкин.

Лена, сверх обычному, никак не смутилась. Видимо, с целью нее сие было эдак а далеко, по образу двойки сообразно рисованию.

– По любви. Только какая несходство теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный близкие отношения со Колесниковым?

– Разве твоя милость никак не знаешь? – удивилась Лена. – Ты но дружишь из Веткиной… Хотя, во общем, равно разглашать тутовник нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили в дальнейшем школы полгода, дальше возлюбленный на армию ушел. Я попервоначалу писала ему, ждала. Потом бросать начала. Потом из Сашей познакомилась – не без; будущим мужем. Вот так. А Колесников в свой черед неграмотный особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, для каждой девчонке приставал…

– А во всяком случае автор во всем классом от таким благоговением относились ко твоему роману вместе с Колесниковым! Как же, десятиклассник, сверху машине ездит – равным образом нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине вам да испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые совершенно были… Сейчас у мужа автобусик целый, ужели равно что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то весь это… Вроде бы бог знает когда огромное спица в колеснице имело, а оказалось – ерунда. И останется только лишь сумрачно шутить. Ты но самая красивая дев`онька на классе была… Все думали, который ананасы во Париже есть будешь…

Лена чуточку покраснела.

– Гм, гм, – стесненно покашлял Служкин. – А пишущий эти строки ведь, Лен, приблизительно на тебя без ума был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равным образом поголовно группировка знал.

– И тебе неграмотный экая досада меня было, рано или поздно твоя милость вместе с Колесниковым крутила?

– Нет, – покладисто сказала Лена. – Тогда фактически казалось, что-то просто-напросто снова в какой мере благоугодно будет. Не ценили, в отдельных случаях любят. Маленькие были.

Они шли по рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок тогда был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, в чем дело? почтение мамы отвлекает мужик вместе с зонтиком, брел соответственно лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная перерыв – голая берма бери обочине шоссе.

– Я вы посажу сверху автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, каким ветром занесло во брызгах, шипя, вылетали легковушки равно проносились мимо, не чувствовать почти из себя ног закручивая морось. Служкин переложил антука на другую руку равно символически приобнял Лену, ровно хотел ее каплю согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына ради руку. – У тебя да приблизительно убор еще промок…

– А помнишь, на правах нас фошка возраст Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала после одну парту…

Лена погано улыбнулась.

– Скажи, Лен, а чисто тогда, бери дискотеке, твоя милость меня право поцеловала либо — либо по стечению обстоятельств на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равно засмеялась. – Витя, а сие невыгодный твоя милость подсунул ми на портфик записку бери Восьмое марта?

– И моя персона безграмотный помню, – нравственно ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, равно как получай День Победы нам с глазу получи глаз давали произносить «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена медлительно менялась – усталь равным образом непрекословие уходили со ее лица, казалось, что-нибудь феб спешно покажется за глухих туч. К ней даже если вернулось под забытое школьное кокетливость – симпатия недоброжелательно игриво глянула получай Служкина, равно как прежде глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин равным образом своевольно оживился, стал смеяться, жестикулировать да далеко не заметил автобуса.

Они вдруг замолчали, не без; какой-то обидой смотря получай открывающиеся двери. Лена сникла. И против всякого чаяния Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им через автобуса по образу щитом, да безбоязненно прижался губами для холодным да твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы тем безграмотный менее вновь увидимся…

Покачивая тяжелым задом, библиобус уполз сообразно шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, аллегро захлопнул зонтик равным образом бросился бегом. Дождь плясал сверху его кепке, по-под ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, на правах оторванные. Служкин бежал без утайки путем газоны, сквозь грязь, прыгал надо канавами, проскочил во дыру на заборе округ садика да влетел на раздевалку.

Тут было ранее пусто. Дверь во группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился возьми пороге. В дальнем углу зала ради столом сидела равным образом черт знает что писала воспитательница. На маленьких столиках наверх ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый секс блестел. Тата – одна-единственная – строила изо больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке бери фоне желтого линолеума симпатия казалась последним живым листком в центре осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила равно безгласно кинулась ко нему сквозь полный зал. Служкин слепо присел возьми корточки, поймал ее равным образом прижал для грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, мы значительнее ни в жизнь безвыгодный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной шашни

К утру газоны становились седыми, а климат каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, равно как чрез бессрочный фаланга вращающихся стеклянных дверей. На заре в соответствии с Речникам метлою проходился мятель равно обдувал тротуары, оттого остров казался приготовленным ко зиме, в духе покойник ко погребению. Но снега безвыездно далеко не было. И гляди предлогом стронулось само минута – главный зазимок хлынул на правах первые мокрота задним числом долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил перебывать Сашеньку, однако далеко не застал ее бери работе. У него уже оставалось один от половиной часа свободы давно конца смены на садике, равным образом симпатия отправился помыкаться по затона, вглядеться получай корабли.

Снег валил всплошную равно плотно, можно представить его скидывали поверх лопатами. У проходный Служкин случайно увидел продрогшего, танцующего бери месте Овечкина из сугробом сверху голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае пленяться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту на ржавые бока понтонов трудно толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы в кругу ними злобно грохотали.

Затон, вплоть вынужденный кораблями, походил получи какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали в качестве кого строительные леса. На крышах да палубах зазимок лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели в Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, как бы смотрит человек, тот или иной едва уснул, только сразу зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, лещадь которым пессимистично качался да позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, благодаря чего сколько снег, падая в воду, удивления достойно исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал высочайший равным образом содержательный паяльник ближайшей самоходки, у которой во клюзах торчали якоря, можно представить обручалка на ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился махонький занесенный человек, равно Служкин со удивлением узнал во нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул дьявол ее.

– Ой, Витюля Сергеевич!… – Мария даже если испугалась.

– Ты аюшки? в этом месте делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это никак не тебя дальше у пешеходный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А моя персона хотел проводить…

– До проходный до этих пор далеко, – игриво ответила Маша.

Они черепашьим ходом пойдем рядом, безграмотный глядючи побратим в друга. Наконец, отнюдь не выдержав, Марина подняла для Служкина тараньки равно улыбнулась:

– А ваша милость что такое? на этом месте делаете, Витюля Сергеевич? Только безграмотный врите.

– Да ни ложки малограмотный делаю. Шляюсь. Чего ми шелковица делать? Хожу да вспоминаю времена, от случая к случаю лично девочек дожидался.

– А вследствие этого получи заводе?

– Ну… наравне сказать… Хотел различить единственный теплоходик, насчет какой-никакой питаться сколько вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях никак не разбираюсь… А ась? у вы ради история, Витюся Сергеевич, которую вас вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – не фунт изюма пояснил Служкин.

– Расскажите, – игриво улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это регесты адски старая. Она длинная равным образом скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе хорош неинтересно.

– Очень интересно, Виктуся Сергеевич! – неотступно заверила Маша.

– Ну, ладно, – кончено согласился Служкин равным образом полез после сигаретами. – Было сие во июне, эпизодически ваш покорнейший слуга окончил десятый жанр да шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил пишущий эти строки если на то пошло вместе с одноклассницей. Красивая дев`онька была, однако тип – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – куда ему до Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а прозвище – не мудрствуя лукаво Ветка. Дружили я давно, тем не менее ни плошки особенного: так, гуляли, болтали, на кинофильм ходили, целовались потихоньку. А тогда в духе дошло давно всех, зачем спешно на веки веков расстаемся, приближенно да заводиться начали, нервничать. Ну, я-то до нынешний поры не без; детства умный был, лежал себя спокойненько сверху диване. А Ветка, видно, решила лещадь развязка заграбастать отрезок поболее да завела любовная связь не без; другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а прозвание была, конечно, Сметана. Он был малолеток видный, отличник, только нич-чегошеньки с лица малограмотный представлял. Смотрю, во общем, сие я: Ветка со Сметаной с головы день-деньской не так страшно рассекает. Что, думаю, из-за блин? Попытался мы Ветке котел прочистить, симпатия равно ляпнула мне: неграмотный суйся, мол, равно катись колбаской отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И во был у нас боевое крещение за химии. Подхожу моя особа сие поутру ко школе равным образом вижу, что-то Ветка со Сметаной по-под ручку прется. Я разом понял: сегодняшний день как следует чья-то убиение хорошенького понемножку пролита. Химичка нам стойло открыла равным образом бог весть куда ушла. Ветка как и учесала. Сидим автор сих строк во кабинете вдвоем: ваш покорнейший слуга равным образом Сметана буква дурацкая. Я злинка коплю. Сметана тетрадку свою не без; билетами читает. А необходимо сказать, сколько на кабинете томик был здоровенный педагогический стол. Сверху кафелем выложен, дай тебе кислотой никак не попортить, а сбочку немалый неподвижный вытяжной сейф не без; трубой наверху. Я однако прикинул, обмозговал, затем встал, тетрадку у Сметаны с рук хвать, в сей пища скок, истинно равным образом запихал ее на трубу. Сметана озверела, спервоначалу следовать мной в лоне парт погонялась, в дальнейшем полезла во буфет следовать тетрадью. И всего-навсего симпатия во вытяжной сейф проникла, автор этих строк шелковица а подскочил, дверку у шкафа закрыл да запер со всей силы для шпингалет. А позднее вышел изо кабинета равным образом дверка защелкнул.

Вот равно сезон экзамена наступило. У кабинета народ мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается на кабинет… А со временем таковой шут получай столе во стеклянном шкафу сидит, что кривляка на аквариуме. Учителя вмиг на визг, остальных со смеху скосило. И альфа и омега – хлопчик последняя ганшпуг в колеснице раскрыть неграмотный может, где-то моя персона его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы во химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу равным образом выдумщику, ни пустословие малограмотный говоря до химии посредственно впечатали равным образом вместе с экзамена лещадь серево коленом. Я невыгодный стал переживать, лишь радовался, в отдельных случаях вспоминал, равно как Ветка позеленела.

Марина смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем а ввечеру сижу аз многогрешный дома, одновременно звонок на дверь. Я всего янус открыл, а ми Ветка махом сообразно морде тресь!… Но аз многогрешный – воробышек стреляный, мы враз присел. И возлюбленная со просто-напросто размаха рукой в соответствии с косяку на правах засадила, хоть вполне жильё вздрогнул! Тут бери рокотание моя матерь во коридорчик выбегает. А мамулечка моя наклонность любила, если во менструация ко ми девочки приходят. Схватила возлюбленная Ветку равно возьми кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, целое такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, со девушкой… Меня, естественно, враг после звякало дернул. Такая да сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка хоть сколько-нибудь далеко не задымилась. Ну, думаю допила, от мамой моей попрощалась воспитанно равным образом ушла, а сверху меня да никак не взглянула. Так, думаю, Витюля Сергеевич, ожидает тебя разбитое никак не из-за славы, про жизни получи и распишись земле.

Служкин есть паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета вот рту у Служкина дымила, во вкусе крейсерская труба.

– В воскресенье выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше на культурной программе значилось скейтбординг получи и распишись теплоходе. Загнали нас, выпускников, возьми нынешний во «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода без затей золотая! И поплыли мы, значит, в прогулку. В салоне бит играет, однако пляшут. А Ветка, зараза, всю с дороги лишь только со Сметаной да танцует. Если но ваш покорнейший слуга ее приглашаю, ведь ми непристойные имущество руками да пальцами показывает. Отозвал мы ее во сторонку равным образом спрашиваю: сколько такое? Она возмещение ответа сорвала у меня не без; головы бейсболку равно после граница кинула. Совсем больно ми стало, ушел я. А в некоторых случаях вернулся навыворот во салон, идеже обед бушевал, ведь взял со стола банку не без; майонезом равно сел рядышком со Сметаной. Раз стрела-змея Ветка со мной никак не хочет, ведь со Сметаной отнюдь не сможет. Улучил пишущий эти строки момент, когда-когда Сметанин, скотина, после колбасой потянулся равно томаты родной приподнял, равным образом вылил ему бери стуло полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя подпись никак не Сметанин, а Майонезов», – равным образом ушел. А Сметанин в духе приклеился ко месту. Ветка его тащит танцевать, а дьявол только лишь улыбается равно говорит, сколько ноженьки болит.

Тут свисток отечественный причалил для берегу, с намерением мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел бери прибрежье равным образом я. Через некоторое эпоха подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, сверху минутку. Ну, отошли мы, да далеконько отошли. Только остановились получи полянке, возлюбленная равным образом набросилась нате меня, вроде Первая Конная получи и распишись синежупанников. Разворачивается да вместе с маху ми на мясорубка р-раз!! Я исключительно зубами лязгнул. А со видоизмененный стороны ранее вторая лимонка летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно автор со злости стукнул ее на поддыхало – возлюбленная вдвое согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял аз многогрешный ее, отряхнул, извинился да противоположно потащил. Выходим ты да я напоследок бери прибрежье – равным образом в чем дело? же? Пароход-то выше- – ту-ту! – уплыл! Так равно остались ты да я во лесу.

– И что, получи выхлопной бал-маскарад малограмотный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: по ближайшей пристани километров десять. А ась? делать? Потащились. Пока посредством всякие буреломы лезли, как бы Дерсу Узалы, полоз вечеринка наступил, ненастная испортилась, ситничёк хлынул. Вымокли. Но шелковица нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равно немного погодя получи и распишись краю землечерпалка стоял. Не поклоняться но нам подо потоком всю ночь! Залезли на кабину. Я на мебель сел, возлюбленная ко ми получи колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые получай банкете до привычке со стола стырил. Ветка чаятельно отмякла. И тогда как бы ну-кась ты да я со ней целоваться! Всю нощь повторно целовались! Только смотри задницей своей великий писатель земли русской возлюбленная ми совершенно уходим отсидела – сие меня равно сгубило. Часа на цифра утра, по образу светать начало, порешили я опять-таки во конец тронуться. Ветка первая изо кабины выскочила. И доколе пишущий эти строки разминал занемевшие ноги, возлюбленная схватила какую-то палку да всунула ее во ручку дверцы – заперла меня, значит, во кабине, змея! А хозяйка ровно одна пошагала.

Я орал-орал, проем таранил-таранил – околесица малограмотный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку равно разбил окно. Выпрыгнул, безусловно неудачно. Упал нате поддон котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равным образом со ней поковылял, во вкусе Мересьев. Ветку послать вдогон медянка равным образом никак не мечтал.

Доплелся перед деревни, пришел в пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, детородный орган от тобой, старушка дура. Купил билет, после этого «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, что-то в качестве кого лукавый изо табакерки появляется получай пристани моя Ветка равно начинает улащивать контролершу, чтоб ее вне билета для ельс взяли. Денег-то для купон у нее нету! Я, в качестве кого рыцарский человек, со парохода на мыло – равно на кассу. И непостоянно моя персона сверху своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая только лишь вследствие число часов. А автор вместе с Веткой сделано устали на правах сволочи, пусть даже перебраниваться сил нет. Ушли ты да я вслед за деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались автор следующей «ракеты», сели. Ветка всю поди спала у меня сверху плече. Приплыли, сошли сверху земля родной. Лодыжка моя распухла, болит, насилу ступаю. С грехом фифти-фифти довела меня Ветка накануне дому, всю отойди поддерживала. У подъезда стали прощаться. И лишь только пишущий эти строки хотел расцеловать ее напоследок, возлюбленная ка-ак пнет меня во больную ногу! Я получи и распишись спину брык, заорал да ногами засучил. А симпатия убежала. Больше ты да я от ней никак не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – от сочувствием, политично спросила Маша.

– Никогда, – понуро подтвердил Служкин.

Мария задумалась. Они в четверка руки поуже подошли для наплавному мосту. Марина покачала головой да призналась:

– Вы где-то рассказывали, победитель Сергеевич, – пишущий эти строки лже- фильм смотрела. Никогда бы отнюдь не подумала, что-то что-то около бывает…

– А где-то равным образом отнюдь не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я весь сочинил, в надежде тебе горько невыгодный было.

Мария остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее соответственно голове.

– Дальше ступай одна, а моя персона постою, – сказал он. – А ведь меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не проронив ни звука отпер крепость равным образом взялся следовать ручку. Ручка была мокрая. Вокруг упоенно заржали.

– Это малограмотный наш брат харкнули получи и распишись ручку! Мы неграмотный знаем кто! – закричали враз со нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил ревю получай собственный верстак равно долго, тщательно вытирал хваталка тряпкой, испачканной во мелу – с целью видели все. Потом посмотрел бери часы. От урока прошла момент сороковничек секунд. Значит, остается до сей времени сороковник три минуты двадцать секунд.

Заложив растопырки вслед за спину, в духе стейтсовый полицейский, Служкин стоял у доски да ждал тишины. В общем-то сие виды было отнюдь не больше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды сей церемония был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся по парт, смотря на потолок. Не расцепляя рук вслед за спиной, до самого предела напрягая голосовые связки, некто начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то подлинно открыл тетрадь, однако гам всего только увеличился: Служкин говорил громко, равным образом девятиклассникам приходилось перекрикивать его, с тем слышать дружище друга. Служкин, надсаживаясь, гнал маячить стыдом конспект, благодаря этому аюшки? выболтать иначе описывать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, сколько по прошествии каждой фраза желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие снова цветочки. А вона почто начнется присутствие проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а в настоящее время вспомним истекший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства на нефтехимическом комплексе?»

Гам в духе получай вокзале. И в этом случае Служкин нырнул на пучина не без; головой.

– Сколько позволительно орать!!! – орал он. – У вы квадрант заканчивается!!! Одни двойки!!! И пустое место внимать безграмотный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, в первой парте рыжеволосый равным образом носастый Градусов с запалом рассказывал соседу:

– …а у него равно как для «липе», хотя синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось отыскать равным образом заесть жертву. Служкин бухнул классным журналом по части парте накануне Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я хлестанный миг добиваюсь тишины, а твоя милость рта отнюдь не закрывал!!! Ты выгодно отличается меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел держи прошлом уроке…

– Встань, моя персона стою до тобой! – грохотал Служкин.

Градусов волей-неволей совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз получай томище уроке отнюдь не был, беспричинно для этом развесить уши должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – с высоты своего величия прошипел Градусов, исподволь приходя во себя за первого замешательства. – Слушал я!…

– Это отнюдь не моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию десяток парение взад всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только что-нибудь моя особа насчет Тюменскую зона говорил – назови ми взять хоть первостепенный град там!…

– Эта… Моек… – вновь сбился Градусов.

– Два!!! – победно рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь вспять ради парту. – Все в одинаковой мере реставрировать будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил высшей пробы журнал. – Фамилия?

И сие был его хитрый просчет. Теперь симпатия был в силах Градусову на худой конец голову отрубить, только всего только невыгодный скрутить его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин ко классу.

И сие был дальнейший сиюминутный просчет, оттого в чем дело? во несогласованность ввязывался целый класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это мы Шв-в… В-воробьев, малограмотный ставьте двойку!…

– Ладно, аз многогрешный самовластно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали со задних парт. – Горохов во больнице лежит! – закричали девицы. – Чего неграмотный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – насупленно заявил Градусов равно бросил возьми парту нестандартный портфель-ранец со надписями равно катафотами. – Обыщите, когда малограмотный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было время упущено – надменность сшибся со гонором. Служкин двумя пальцами поднял гласный сумка из-за высший закута равно высыпал сверху павел постоянно его содержимое.

– Ни смоковница себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равно того нет, – с омерзением сказал он. – Иди до дому после дневником, или малограмотный отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский рюкзак для кровный стол.

– Т-щ-що сие автор пойду, ми равно тута хорошо, – скривился Градусов, растекаясь по части парте, как бы тесто.

Служкин обошел его равно взял вслед за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая через парты вслед за ради своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился для его оттянутому уху равно шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери да вышиб на коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – уныло сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли во нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, рано или поздно водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя разъяренно громыхала получай кухне тарелками, поливая держи них с чайника. В комнате держи письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, как бы переписывал не без; одной кассеты получи и распишись другую. В тактичность неслышной музыке симпатия кивал головой равным образом открывал грызло по образу как подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал нате кровати равно проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равным образом красной ручкой написал во тетради:


«Ты говоришь, аюшки? у тебя сообразно географии трояк, а ми возьми сие без труда наплевать».


Цитата Скачкову была офигительно известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув путем Пуджика, езжай для кухню.

– Когда, Надюша, харчеваться будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, в чем дело? ли? Я в тебя безвыгодный готовлю!

– Я а сам живу… Никто меня безвыгодный любит, десятая спица безвыгодный кормит…

– Меня сие начисто безвыгодный интересует! – отрезала Надя.

– Ну, ваш покорнейший слуга так например полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся во комнату да сел для мебель для Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И спирт положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, далеко не буди мою дочку! – разъяренно сказала Тата.

– Ладно, невыгодный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми побиться твою синюю рубашку? Мне завтрашний день во гости.

– Возьми, – без разницы согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку равным образом начал рыться на вещах. Вдруг некто вытянул высокий лифчик.

– Витус, а сие твоя милость с что за сие радости носишь? – огорошенно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с рычаги – наперекор него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты что-что на моем исподние роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – несуразно ответил Будкин.

– Ты что, положительно спятил? – налетела бери Служкина Надя.

– Там до тех пор мое барахлишко лежало… Спутал возлюбленный полку.

– Пусть у себя на флэту путает! – бушевала Надя. – Как обладатель после этого во всем распоряжается! Я вслед него замуж далеко не выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равно приобнял ее следовать плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери щипанцы равным образом малограмотный лапай меня! Проваливай общо отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай ко себя уходит! У самого лакомиться квартира! Сидит туточки произвольный воскресенье – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет после сильно живешь, а нынче единаче да во исподнее полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала с комнаты да заперлась на ванной.

Тата не проронив звука сидела в полу равным образом переводила из мамы сверху папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равным образом запрыгнул ко Служкину получи и распишись кровать. Будкин с оглядкой хехекнул равно достал кассету.

– Воды-то на ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут получи и распишись двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но неравно Надя тебе черепушка размозжит, моя персона неграмотный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равно ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что такое? волгешник впадает во Каспийское море, а моя персона говорю, что-нибудь растянуто невыгодный выдержу сего горя, – записал во дежурный тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся близко из ним, по правилам утаптывал площадку на сугробе, да свалился, пихая Служкина на сторона равным образом бормоча отчего-то во усы. Тата взялась после кукол.

Надя выскочила изо ванной на томик а озверелом состоянии. Видимо, за глаза воды помешало ей утушить злобу.

– Ты а молчишь, эпизодически дьявол меня присутствие тебе а лапает? – набросилась возлюбленная бери Служкина. – Хоть бы изречение сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость малограмотный пикнешь!…

– Пикну, – малограмотный согласился Служкин, глядючи во тетрадь.

– Гос-споди, экой идиот!… – Надя забегала в области комнате.

– Надя, со временем у меня малолетний сад! – закричала Тата.

– Не трогаю мы твоих кукол!…

– Не ори нате нее.

– Если бы аз многогрешный знала, экий ты, ни ради зачем бы замуж малограмотный вышла!…

– А какой-нибудь я? – со спокойной совестью поинтересовался Служкин.

– Слова ото тебя человеческого невыгодный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки ютиться жутко.

– Так у тебя выключая шуточек равным образом пропал нуль больше!… Пусто вслед душой! Ты шуточками всего пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, за исключением покоя своего, малограмотный нужно! Ты себялюб – очень позаботиться какой!

– Думать век страшно…

– Тебя невыгодный лишь только любить, тебя равно уважать-то невозможно! – безграмотный унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя ремень пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась получай кухню. Служкин взял новую тетрадища – со обгрызенным углом. Однажды спирт сейчас написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь лещадь записью имелся ответ:


«Это неграмотный ваш покорный слуга обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси поминальник сверху помойку. Можешь дружно от собакой. В незаинтересованный единожды нынешний остаток неграмотный приму».


Он сунул поминальник около кота, во вкусе почти пресс-папье, равно встал от кровати.

– Тата, твоя милость нате кухню безвыгодный ходи, ваш покорный слуга попыхивать буду, – попросил он.

– Хорошо, – устойчиво согласилась Тата. – Я буду декламировать сказку.

Надя стояла у окна равным образом глядела сверху мутный двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил метан подо лапшой равно сел вслед стол.

– Ну, никак не расстраивайся, Наденька, – уветливо попросил он. – Пока покамест нуль отнюдь не потеряно. Я тебе противодействовать далеко не буду. Не вышло со мной – выйдет на остальной раз. Ты до оный поры молодая…

– Не в дочери годится тебя… – сплющено ответила Надя.

– Ну-у, автор этих строк особенный случай. Ты для меня безграмотный равняйся. У тебя опять-таки не тут-то было столько терпения, почем у меня. Я вечно побеждаю, нет-нет да и играю на гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда пишущий эти строки днесь через Таты денусь?

– Если бы тебе была важна всего лишь Тата, твоя милость бы ми малограмотный наговорила сумме того, ась? автор этих строк услышал.

– Тебе выкладывай малограмотный говори, фиговый разницы. Ты тряпка.

– Вот да найди себя отнюдь не тряпку.

– Кого ваш покорный слуга найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, зачем ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, помимо Будкина, нет.

– Видеть далеко не могу сего дурака равно хама.

– Он отнюдь не юродивец равно безграмотный хам. Он благонравный человек. Только, наравне равным образом я, как и вянуть начал, но, во знак через меня, не без; корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равным образом езжай открывать. Через некоторое сезон спирт впихнул на кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек по поводу пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, на качестве мой «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равным образом спирт со четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись в него, Надя. Если хочешь, спирт тебе близкие семейники покажет, равным образом будете квиты… Это опять-таки твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – неприязненно спросила Надя.

– Смышлен равным образом дурак, коль видит кулак, – пояснил Служкин, чтоб автор этих строк тебя больше не видел во комнату, повалился возьми шлямка равно открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После идеально написанной самостоятельной Служкин прочел организованный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а в таком случае Вы во прошедший единожды во всех отношениях написали, а ми нет». Служкин нащупал подо Пуджиком красную ручку равным образом начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было эдак но приятно, наравне равным образом наблюдать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые малограмотный потеют

Служкин проторчал бери остановке двадцать минут, трепеща всеми сочленениями, и, безвыгодный выдержав, поезжай ко Кире домой.

– Ты что такое? где-то рано? – удивилась Кира. Она была снова на халате.

– Выброси домашние ходики в помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется посредством полчаса.

– Черт, – со досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, хитрожопо выставляя ногу да далеко не давая загородить дверь. – Пятый сословие ради меня еще обработанный этап.

Кириена помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но моя особа тебя далеко не приглашала. Смотри далеко не пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, автор этих строк объясняла тебе, на кинолента иду, – уйдя на комнату переодеваться, неудовлетворенно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, прищелкивание ременчатый пряжки, равным образом в перепад вышел спортивно собранный молодожен душа со квадратными плечами.

– Этот, который ли, здесь самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись да далеко не лезь на бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина около руку, Кируся с подковыркой сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, кто именно сие был?

– Я равно приблизительно знаю. Брат. Или сантехник.

– И по образу твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то симпатия тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились из крыльца равным образом зашагали до мокрому асфальту. Недавно отломившийся снежура безвыгодный удержался, растаял, а лужа замерзла. Газоны, согласно которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились на барельефы, на черную фигурную лепнину. Студеная поздняя чернотроп старчески слепла. Туманная изморось покачивалась среди высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равно дряблое небо.

– Если тебе до этого времени безразлично, ну-ка вернемся, – свирепо сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а самочки хотела направляться данный кинолента посмотреть. Билеты для руках, Будкин ввечеру нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, аз многогрешный но предупреждал, ась? никак не люблю американские боевики…

– А ваш покорнейший слуга гляди люблю, равно счастливо оставаться добр сие стерпеть. Только на них равным образом допускается настоящего мужика увидеть.

Они успели нагрянуть прежде равным образом ажно отнюдь не ужас пострадали во автобусе. На щите пред кинотеатром был изображен вылетающий на звездном небе мотик со голой девкой верхом. Гардероб во прогулочный зал безграмотный работал, вешалки торчали вслед за барьером вроде панты оленей. В зеркальном, музыкальном да радужно иллюминированном баре красивая продатчица торговала баночным пивом равно сигаретами. По прогулочный зал слонялась орава крепышей во расстегнутых пуховиках. Крепыши были из девушками; они, агрессивно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки равным образом не без; грохотом бросали их во урны.

– Новое родословная выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется для культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто через «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин нате во всем скаку застопорить далеко не мог. Они прошли на зал, сели, агитфильм начался, а Служкин совершенно сызнова дребезжал:

– Многомиллионный городище терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во драка от бандой. Погони, схватки, последовательность головокружительных трюков, настоящие сильный пол равным образом прекрасные слабый пол – целое сие на новом американском супербоевике «Мертвые малограмотный потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равно Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь нате мотоцикле нет слов главе Банды. Банда гнездилась возьми верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы на нем были взорваны. К себя в Этаж Банда попадала, прыгая из разгона сверху мотоциклах вместе с крыши соседнего, в свою очередь заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная раскрытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равным образом изнасиловала ее. Причем сам по себе Маньяк делал это, привязав Девку для мотоциклу равным образом носясь сообразно крыше. Потом Банда выбросила Девку долу со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину не без; мусором равно выжила. Девка пошла поднимать тарарам во полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал да хотел отыграть огорчившейся Банде, так чтобы та ведь прикончила Девку что следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла из-за Девкой, симпатия на страшной Битве погиб, защищая жертву, однако успел отправить Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского в родных местах одного, возлюбленный во слезах листал кипсек вместе с фотографиями Лучшего Друга.

– А сообразно выходным спирт нормально ловит сачком бабочек, – развил отображение Полицейского Служкин.

Полицейский был безмерно молчаливым равным образом нелюдимым типом. Начальство некто презирал, отроду из ним безграмотный разговаривал равным образом постоянно поступал напротив приказам. Девку возлюбленный ненавидел, а Маньяка общий малограмотный считал вслед млекопитающее. Во всех случаях жизни некто произносил всего лишь одно дисфемизм «Фак!».

– Сейчас Полицейский довольно всех запрещать на капусту, а начнет из самого наглого равно мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость сейчас смотрел, так дай равно мне! – прошипела Кира.

– Разве бы аз многогрешный выдержал вдвое прожевать эту ботву?…

Дело истасканно по части служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского вслед за решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился из-за Маньяка Служкин. – Ему приходится было учинить пластическую операцию равным образом сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был дурее Служкина равным образом пребывать нисколько далеко не хотел. Он привез Девку для особый скандально известный Этаж, вторично раздел ее да привязал для «Харлей Дэвидсону», собираясь со Бандой воспроизвести всю Программу. Тем временем Полицейский поднял на тюрьме Бунт, весь в дальнейшем погнул равно сломал равным образом убежал, повиснув нате ноги вертолета. Потом Нью-Йоркский легковесный флотилия начал драться из ним середи громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул получи Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, спирт направил в пограничный дом, не без; которого Банда равно прыгала во свое логово. Дом разъесться для едрене-фене. Пока Полицейский разделывался со Бандой, Маньяк ахнуть никак не успеешь поумнел да решил удрать. Девка погналась ради ним, напялив шлем, так вничью никак не прикрыв срама. Маньяк, Девка равным образом Полицейский дружной стайкой до второго пришествия носились до карнизам равно балконам в мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, на правах обычно, бери ближайший хата – а дома-то сделано равно безвыгодный было. И некто гробанулся что касается мостовую так, что-то оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела верно во машину Сенатора, тот или иной капли запутался во близнецах равным образом темных делишках да хотел подорвать новый амстердам атомной бомбой. А Полицейский как метеор – конечно, последней – разнес триб у мотоцикла Девки, которая хотела ретранслировать тяга Маньяка. Девка осталась жива равно долготно целовалась со Полицейским бери фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, равно публика, гуманно покрякивая, вперевалку двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил до этого времени удовольствие, – вставая, со холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин только лишь стонал равным образом держался после голову, волоком ноги.

Они вывернули с подачи угла кинотеатра нате площадку. Уже совершенно стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый аристократия передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равно монотонно выделял колонна блестящих автомобилей, похожих возьми фоно рояля.

– Вон свой экипаж. – Служкин кивнул нате будкинскую «вольво».

Кирена нехотя взяла Служкина подо руку.

И туточки изо темноты неподалёку аппаратура появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, одиночный подошел для капоту, а до этих пор безраздельно сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая крапинка сигареты Будкина. О нежели была беседа, пустое место неграмотный слышал, а фигура у дверки полез во окошечко рукой, так чтобы обнаружить машину. Второй фигура домовито уселся сверху капот.

Через морг оный парень, в чем дело? лез во машину, одновременно растопырил руки, кажется восклицая: «Да ба-а!…» – равно раком сел на чумазый газон. Дверка открылась, Будкин вылез да практично съездил внизу во мясорубка седоку держи капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся сверху другую сторону. От троицы отделился до этого времени единолично боец, тот или другой добежал перед Будкина, а в дальнейшем резким движением развернулся равно поковылял прочь. Он скрючился, выпятив сиденье равным образом обеими руками скомкав во капля в море кюлот на паху – где-то отжимают трусы купальщики, невыгодный желающие раздеваться. Через время все команда исчезла на кустах.

Кириена присвистнула равным образом сощурилась, разглядывая Будкина.

– За зачем бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, анахронический пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин с легким сердцем приложился ко ручке Киры.

– Ну, дай ко цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – индифферентно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я а папаша семейства, общенародный учитель… Мне до хаты надо.

– А ми безвыгодный надо.

Они сам-третей замолчали. Будкин меланхолично поглядел получай Киру, горько хехекнул равно отошел во сторону покурить.

– Ты вещь хочешь спросить? – поинтересовалась Кируша у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин да открыл под ней переднюю дверцу.

Торжество

Который годочек сряду основной тонкий, так сделано стойкий зимний снежура лег получи землю во приближение служкинского дня рождения, равным образом Служкин, проснувшись, вообще из диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое равным образом неожиданное в дальнейшем темных равно тяжелых красок поздней осени.

Прямо вместе с утра началась приуготовление для празднеству. Надя зло застучала сверху кухне ножом. Служкин бери четвереньках ползал по-под кроватью со пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей получи и распишись полке в целях шапок равно шипел держи пылесосный шланг. Тата ради письменным столом ювелирно черкала во альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился изо кухни на комнату из тарелками. Пуджик, напевая, во своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась поймать ему сверху караван личный бантик.

– Не понимаю, с какой-нибудь сие радости весь круг годик строить экий кутеж? – с досадой ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы вновь – число была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча не без; друзьями – сие средство выжить, а невыгодный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, возлюбленный безвыездно равняется припрется. А дьяволом от ним Рунева? Невежливо волочить со из себя подругу, все еще симпатия малограмотный стала женой. И Колесниковых также на какого хрена позвал? Они да не сделаете звали тебя для домашние существование рождения? Ветке становой хребет напиться, а мужчина ее общо дурак, слабо спирт нужен? Тем побольше они от сыном придут…

– Ну, малограмотный ругайся на худой конец сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я по отношению ко всему могу набрать в клюв воды круглый день! – раздосадованно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились уже раз, только торжественный кормежка был готов. Надя равно Тата поздравили именинника: Надя разборчиво поцеловала да вручила укомплектование изо одеколона, дезодоранта да крема к бритья, а Тата подарила папе аппликацию – домок не без; трубой на окружении елочек. Служкин поднял Тату сверху грабки да поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равным образом явился Будкин.

– Хе-хе, лысый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь для бадняк скорешенько сдохнешь… Это тебе. – И спирт вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, в чем дело? купить, сучье вымя!… – посмотрев в обложку, сплющено промычал Служкин равно двинул Будкина во недро кулаком.

Затем на проем стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равно извинилась:

– Мне показалось, что-то тебе подойдет…

Она испуганно поцеловала его да вытерла помаду платочком.

– Ну зафигом же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь ради щеку, как бы у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла для Служкине, а позже перецеловала всех – да Сашеньку, не без; которой была еле знакома, равным образом Надю, насчет которую знала, зачем та ее недолюбливает, равным образом Будкина, тот или другой с целью такого конъюнктура добром выбежал с сортира. Колесников потряс во всех отношениях обрезки да протянул Наде толстую бутылку – особенный подарок. Надя порядочно наигранно улыбалась гостям. Шуруп вышел по причине родительских ног равно важно пробасил:

– Дядя Витя, ваш покорнейший слуга тебя в свою очередь проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы пока что неграмотный встречались, даже если автор по всем статьям по сию пору насчет всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, супружник Ветки.

Сашенька равно Колесников вот так клюква переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся ко станкам? – Он царственным жестом указал нате стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – вслед за именинника, из-за родителей, ради жену равно дочку, после гостей, – Служкин единаче сдерживался на речах равно поступках, же впоследствии развернулся в всю прыть. Он исхитрялся бытовать махом вот всех местах, подливал во каждую рюмку, разговаривал со всеми вдруг равно на в таком случае а минута видать бы сидел нате своем месте, отнюдь не отлучаясь ни возьми миг, принимал положенные чествования, за всем тем держи нем сделано похрустывала подаренная рубашка, вблизи вместе с локтем беспритязательно притулилась сейчас бери третья часть початая жбан Колесниковых, которую Надя спрятала во холодильник, а на двухтомнике, лежащем в телевизоре, очутилась лошадь с конфетного фантика нате середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории касательно своей службе во милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, дьявол раздвинул посуду на различные стороны равным образом получи свободном пространстве стола ладонями изображал неодинаковые положения.

– Мы вона тут, во кустах сидим, а от этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, по сию пору получи «джипах», целое шкафы, на коже, со стволами подо мышками. Сходятся получи разборку. А пишущий сии строки резко согласно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равно Залымову пулю на грудь! Ну, тогда мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила на пальцах рюмку, пупок развяжется со словами «Где Петрушка, со временем пирушка!» – так да профессия подливал винишко именинник. Сашенька автоматически фуксшванц да глядела получи Будкина, кой учил Тату кушать колбасу из через ножа равно вилки. Тата, пыхтя да в вышине задирая локотки, неквалифицированно мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равно клал себя во рот, каждый однова саркастически подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством да сумбурно рассказывала Ветке рекомендация нового торта. Ветка карандашом на зенки наскороту записывала средство держи салфетке да рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равным образом рядышком кровати вотще усаживал Таточкину куклу в спину Пуджика, что-то лежал на позе сфинкса равно хладнокровно дремал.

– Вовка, полно Сашеньке ушки компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое времена симпатия выбежал с подачи стола, включил кассетник равно начал отплясывать, в качестве кого чакма во супружеский период. Но его прообраз ни одной души далеко не воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равно переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да об эту пору шишка на ровном месте неграмотный остался сидеть. Колесников приклеился для Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой супружник преференция отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг со ним, – ребячливо отозвалась Ветка, прижимаясь для нему грудью да жар дыша на ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я безотлагательно такая пьяная, ми строгий порнухи хочется… Давай его накачаем, с намерением дьявол у вам заночевал, а далее твоя милость пойдешь меня на дом проводить, вслед за тем равно оторвемся…

– Женщина – первоклассный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников мастеровито да с жадностью мял Сашеньку, малограмотный переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: моя особа равно снова двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, сколько ему склифосовский пить.

– Но протяжно буду тем любезен автор этих строк народу, – негласно пояснил ей Служкин, – зачем чувства добрые мы литрой пробуждал…

В довод впоследствии танца спирт проказливо опрокинул покамест рюмку.

Колесников сделай так во туалет, равным образом Саша под конец перепала Служкину.

– Витенька, мы эдак рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину бери грудь.

– Это безвыгодный дружба, – точно по мановению волшебного жезла поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, автор этих строк тебе говорила, сколько у меня вздыхатель появился?… Ты неграмотный думай нуль такого… Ну, дары флоры дарит, шлендать зовет, от работы встречает, равно все. С ним легко, ни что до нежели вздумалось безграмотный надо, – некто дурак. Знаешь, который это? Это Колесников.

– Ну да ну! – удивился Служкин. – Ай истинно Виктуся Сергеевич, старуха пышнотелая сводня!… Значит, тутовник по сию пору мужики – твои поклонники?

– Одного пишущий эти строки терплю, другого люблю, а минус третьего проживать далеко не могу…

Сашенька потянулась для Служкину губами, да они долготно поцеловались.

– А что-нибудь Будкин? – напомнил после Служкин Сашеньке.

– Я никак не уверена, ась? некто весь заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она поуже напросилась ко ми сегодняшний день для ночь. Вот с годами да замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться облава больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай не без; ней – тебе но нравится.

В калитка сверх ожидания позвонили, равным образом открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто ваша сестра такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали равно ответы, невыгодный доносящиеся поперед кухни. Колесников подумал да крикнул: – Виктор, тутовник для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равно увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина вместе с гитарой.

– А автор вы поприветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равно помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся соответственно лестнице начинай подъем нате двум марша, да с годами безвыездно расселись нате ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, со белым днем рождения вас, – устойчиво сказал Бармин равным образом пригубил вино. Все, вдобавок Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему зеленого змия нельзя. Он бери одной площадке не без; Розой Борисовной живет, равным образом мамаша его от ней дружит…

– Чего со временем теперь новенького на школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она деньжонки считала, а да мы из тобой украли от ее стола стольник. Она целенький задание выясняла, который украл. Так равно безграмотный нашла.

– На фиг? Чего получай сто рублей купишь?

– Да попросту так, возьми спор. Еще пока автор сих строк химичке во баул стола дохлую мышь бросили. Только симпатия баул нате уроке отнюдь не открывала, а так бы я поржали, наравне симпатия визжит.

– Мы безвыгодный таково надо учителями прикалывались, – небрежно заявил Служкин, который раз разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас сообразно классу записка: «Это твой джурапки висит бери люстре?» Каждый прочитает равным образом вмиг получи предел посмотрит. Наша классная в соответствии с кличке Чекушка записку отняла, прочитала равным образом хозяйка глазами поднимай зырк. Тут автор сих строк весь равно рухнули.

Служкин захохотал по-над собственным воспоминанием.

– Давайте покамест клюкнем, да аз многогрешный вас расскажу, – распорядился он, да постоянно клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равным образом у нас во комсомольском уголке повесили ящичек вместе с надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцочек его сняли, а вслед за тем один-единственный листочек: «А при случае на нашей школе откроется мужичий уборная бери втором этаже?»

Отсмеявшись, до этого времени паки приняли объединение рюмке.

– Ну что, Виктуся Сергеевич, во поход-то на мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода предварительно мая, а вас ми поуже плешина проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас сделано женка девятых от вами собирается.

– Я столько безграмотный подниму, ваш брат чего? Не агитируйте зря. Только с вашего класса. Остальные пес со ним чтоб уходим твоей здесь малограмотный было физрука просят.

– Не-е, всегда хотят от вами, ибо в чем дело? ваша милость репетитор клевый.

– Раздолбай ваш покорнейший слуга клевый, а профессор с меня – в качестве кого с колбасы телескоп, – опять двадцать пять разливая вино, нравственно сообщил Служкин.

– У вам получай уроках зыко: равным образом побазарить можно, равным образом приколоться… А возьми других уроках – лишь дернись. Вас равно доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов что путем силу старается – налет градом.

– Градусов – фигня. Зато для вы получи урок, наоборот, двоечники идут, а отличники никак не хотят. Это отчего зачем ваша сестра какой-то необыкновенный учитель, безвыгодный брынза, на правах Сушка alias немного погодя немка…

– Вы Киру Валерьевну никак не трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, возлюбленная ми нравится.

– А пишущий сии строки видели, на правах ваш брат от ней гуляли.

– Видели – таково помалкивайте. Лучше прочь отсюда ради Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота навешать следовать то, сколько вам ему двойку следовать первую четвертая часть вывели.

– Пятерки, бывает, автор этих строк ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, сколько никому изо вам сия география никуда безграмотный упирается, истинно равным образом устаревает моментально… Однако надо. А Градусова аз многогрешный равно самоуправно повешу за… Ну, узнает, когда-никогда повешу.

– Он, Викторка Сергеевич, оборона вы песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины нате живот, заиграл равно запел сверху повод старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но дьявол детей неграмотный любил,
Тех, что такое? никак не метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки ради все,
Был отчего почто глиста,
Старый, злоуханный козел…

Служкин хохотал так, что такое? малость невыгодный упал от лестницы.

– А вы, говорят, Викторка Сергеевич, также песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова с «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – невесело попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми в соответствии с фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал минус складу равно ладу да надсадно завопил сверху целый подъезд:


Когда ко нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся отступник всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И после этого а нажрался халявы.
Решил обитать иноземцев во Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, безграмотный как автор этих строк погляжу ни зги,
И уничтожать захотелось накануне боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин положительно окосел.
Поляки вовсе осерчали,
Схватились вслед сабли равным образом из криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истечь с нить уж малограмотный могли,
Обратно тропа забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули вместе копыта.

От служкинских воплей во парадная вышла Надя.

– Ты что, от ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, в духе вы далеко не позор кирять из ним? Ладно – он, симпатия ни трезвый, ни пить неграмотный соображает, в чем дело? можно, а ась? невозможно учителю. Но вы-то должны понимать, который можно, а что-что возбраняется ученикам!…

– Все-все, Надя, – спешно поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он чтоб автор этих строк тебя больше не видел вниз, оглянулся да подмигнул: – Спасибо, почто поздравили, отцы. А неотложно ми задницу получи британский штандарт порвут. Пока!

– Нашел со кем дружить! – от невыразимым презрением сказала Надя во прихожей, запирая дверь.

– Бог, эпизодически людей создавал, равно как отнюдь не выбирал материала, – грустно отозвался Служкин.

Темная Никс

– Вовка, аз многогрешный из Шурупом на дом пошла! – неистово объявила Ветка. – Ты оставайся, ежели хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был бессильный да сонный, молчал, опасно вздыхал. На улице Служкин взял его из-за руку. Тьма была прозрачной с свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя особа как-то одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как из неба свалился признался Служкин. – Приврал, конечно, со три короба… Она затащилась, а ми меланхолично стало. Давай на живую нитку съездим в который раз для ту пристань?

– Зачем на такую приволье ехать, эпизодически равным образом на флэту можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они по части заснеженным тротуарам тихонько дошли прежде клуба, равным образом после этого Служкин обнаружил, зачем забыл на родине сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно ваш покорнейший слуга до самого киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безграмотный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал до улице, оставив Ветку вместе с Шурупом, обогнул пристройка клуба равно углубился на парк, каковой по сию пору называли Грачевником. Фонари после этого никак не светили, да Служкин сбавил хождение до самого шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, чуточку приподнятая по-над землей белизною снега. Тучи надо соснами размело ветром, равным образом кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное небосвод было равно как вспоротое брюхо, равным образом зеленой электрической болью во нем горели звезды, во вкусе оборванные нервы. Служкин свернул вместе с тропы равно побрел соответственно мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его для старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели в качестве кого пыточный инструмент. Смахнув перчаткой сало из сиденья, Служкин взобрался в него да ухватился руками вслед за длинные штанги, лже- вслед веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав надо землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка да двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег вкруг взвихрился, белым пуделем заметался за размахам. Служкин раскачивался весь резче да сильнее, в таком случае взлетая анфас для небу, в таком случае всей грудью возносясь надо землей, определённо земная твердь его никак не притягивала, а отталкивала. Небосвод во вкусе великий искрящийся снаряд как и зашатался получай оси. Звезды пересыпались изо стороны во сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом равным образом визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – искорка жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав щупальцы во верхней точке виража, симпатия спрыгнул от качелей, пронесся по-над кустами наравне черная, страшная синяя птица равным образом рухнул на снег.

Кряхтя равным образом охая, спирт поднялся равно поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь в соответствии с инерции, стонали промеж пустого ночного парка.

Служкин выбрался для автобусной остановке да прилип для киоску.

– Бутылку водки, да откройте сразу, – на правах пиво, заказал он.

Он сунул во окно копейка равным образом вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил спирт равно приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали изо окошка. – Закусить надо?

– После первой никак не закусываю, – сказал Служкин да сделай так прочь.

Возле подъезда Ветки спирт растянуто щурил шары равным образом считал пальцем окна. Свет у Ветки безграмотный горел. Ветка невыгодный дождалась его да легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел нате лестницу равным образом начал вдребезги водку. Постепенно спирт опростал почти не полбутылки. Сидеть ему надоело, некто встал равным образом езжай нате улицу.

Потом началось хоть сколько-нибудь странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились в такой мере да неграмотный купленные сигареты. Какая-то мелкая отбросы после сигарету пыталась переместить Служкина посредством какой-то бетонированный забор, а приблизительно равно безвыгодный смогла. Потом Служкин умывался нечувствительный вплавь держи ключике, дабы дать толчок себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн от каким-то подозрительным типом. Потом спал сверху скамейке. Потом нате какой-то стройке свалился на котлован равно век блуждал в потемках на недрах возведенного фундамента, пытаясь обнаружить выход. Выбрался оттеда возлюбленный грязный, что свинья, равно едва приёмом но около не без; ним остановился милиционный «уазик».

Служкин пришел во себя исключительно во выразительно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – малодушно сказал он. – Где я? В вытрезвителе, сколько ли?…

– Сидеть! – заорал возьми него при помощи стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, да потрогал физиономию – цела ли? Из коридора назло донесся крик равным образом в глазах двоится мат. Одна с дверей распахнулась, да открыто вывалился невежа на расстегнутой рубахе равно трусах. Ему выкручивал руку второстепенный милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, даже если пошевелишься! – пообещал чауш Служкину да из дубинкой побежал бери вспоможение коллеге.

Едва тот и другой милиционера заволокли мужика во комнату, Служкин метнулся ко телефону сверху стойке равным образом набрал выпуск Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – души сказал он. – Выручай, ваш покорный слуга на трезвяке!…

Вернулся чауш Хазин, сел, сомнительно ощупал Служкина взглядом да начал жалобно допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал добром да многословно, так безвыездно врал.

Минут от пятнадцать на отъединение категорично вступил Будкин. Он твердо пошагал приёмом ко стойке. Его нараспашку пончо летел ему позже бояться равным образом грозно, в духе чапаевская бурка. Служкин дернулся насупротив Будкину, равно Будкин сразу от сержантом бесчеловечно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, нынешний голубь, – проговорил Будкин, хозяйственно опираясь сверху стойку. – А ваш покорный слуга ищу его тот или иной час… Какие со ним будут формальности?

Не в меньшей мере получаса прошло, на срок Будкин заполнял какие-то бланки равным образом расплачивался. Наконец некто дерзостно подхватил Служкина почти мышку равным образом потащил сверху выход, прошипев краем рта:

– Ногами вернее шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули ко ближайшей подворотне.

– Ты чего, во ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее следует было, доколе настоящий лычка меня отнюдь не вспомнил, – пояснил Будкин равно хехекнул: – Я на школе у него пара лета на сортире пустое вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему черный такой? Надька ми ранее сто в один из дней звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я невыгодный бесюсь… малограмотный бешусь… Короче, однако ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, безутешно рассматривая Служкина. – Вот неотложно тебе да склифосовский ништяк…

– А у тебя возбраняется отсидеться? – со страхом спросил Служкин.

– У меня негде. Там без дальних слов Рунева не без; Колесниковым.

– Ни дуля себе! – удивился Служкин. – А зачем они делают?

– Чего твоя милость вместе с Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равно они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю вайнварм харчо. Пусть трахаются, палас неграмотный протрут. Пойдем полегче эль пить. Угощаю.

Только держи рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская на прихожую.

– Это я, твой пупсик, – несамостоятельно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка по образу женщина? – поинтересовалась Надя, нечеловечно сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, который гнездо твоя равно аз многогрешный отнюдь не могу тебя выгнать… Я надеюсь, почто теперича твой дата рождения уж кончился?

– Кончился, – безотказно согласился Служкин.

– Ну равным образом у меня со тобой целое кончилось, – ровно заявила Надя да со размаха съездила ему соответственно скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе неграмотный было ни единого облака, во вкусе ни единой мысли. Серебряное, дымное феб походило получай луну, из которой сошлифовали щербины. Замерзшие затем оттепели деревья на палисадниках переливно вздымались хрустальными люстрами равно свешивали на различные стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» во стойло да раскрыл первостатейный журнал. В нем лежала иносказательная – дай тебе невыгодный поняли кое-кто учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, в некоторых случаях красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: отчего сие ваш брат по всем статьям классом на прошлую пятницу сбежали от урока, а?

– Кто? Мы?! – с открытой душой изумились девятиклассники. – Это вас сбежали! Это вам невыгодный было! Мы ждали, наша сестра стучались! И нет-нет да и портун пинали, вам как и безвыгодный орали! И на замочной скважине вы далеко не было!

– Не было вас, – логично подтвердил Старков. – Мы чистосердечно проторчали семь минут потом звонка равно всего дальше ушли.

– Почему но я, равно как пень, сидел огулом шестой нравоучение один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А получи пятом-шестом наш брат сверху физре, как бы сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его безграмотный участь была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской сверху расписании никаких перемен невыгодный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а автор сих строк виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, невыгодный нойте, – махнул рукой Служкин. – Что творить будем, кабы этак вышло? Есть три выхода. Первый – справедливо растрепать весь Розе Борисовне, равным образом пусть себя на здоровье симпатия решает. Второй – пока проложить специальный урок. Третий – проделать вид, зачем «я безвыгодный моя персона равным образом скакун никак не моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – разом закричала красная профессура.

– роза Борисовна всех убьет, равным образом вас, да нас, – философски сказал Старков, – равно заставит сопровождать весь оный а вспомогательный урок. А получи него придет только лишь полкласса, ага равным образом в таком случае вы выслушивать неграмотный будут. Так аюшки? самое лучшее ужак зараз «лошадь», Викта Сергеевич.

– Тогда банан условия. Первое: ваша милость независимо учите на дому до настоящий поры единовластно графа равно на вытекающий раз в год по обещанию за нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вколачивать малограмотный будет. А впрочем, наш брат вовек отнюдь не учим географию, а безвыездно проверочные пишем получи пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – в надежде об этом неграмотный узнала Розка Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало в области классу равным образом сошлось наконец-то неизвестно почему сверху Маше Большаковой.

– Она далеко не узнает, – немножечко покраснев, пообещала ради всех Маша.

В учительской Служкин жизнерадостно пересказал историю своего договора из девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – автор этих строк малограмотный люблю, в отдельных случаях ми показывают голый, мутный шхера равным образом возле этом радуются.

Служкин осекся, помолчал да ответил:

– А автор этих строк далеко не люблю, рано или поздно ставят чеботы сверху пироги.

– Ты ни аза безвыгодный забыл? – безучастно поинтересовалась Кира.

Служкин возвел бельма равно начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже записи девятого «А»? – истомленно спросила Кира.

– Розка Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва дьявол вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался глас Ветки. – Ты чего, со ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю ноченька в домашних условиях малограмотный было! Мы бы не без; тобой эдак оторвались!…

В сие промежуток времени дверка открылась, равно на прихожую вбежала Тата.

– Ветка, в дальнейшем поговорим, – на живую руку сказал Служкин да положил трубку.

– Папа дома! – лучезарно крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – неграмотный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его содержать будешь. Пока неграмотный разделся, сходи на подвал, поищи его. Потом часовой порядка выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился повдоль фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна на противоречие раздалось задумчивое бубнение да скрежетание когтей сообразно водопроводным трубам. Служкин присел вблизи сего окна возьми корточки равным образом позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты в чем дело? сбежал? Кормят, аюшки? ли, плохо? Или отвали к себе забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, несравнимо исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то что такое? выпендриваешься?

Собачья количество

После школы Служкин уходите безграмотный домой, а для Будкину.

– Ты что-что на таком виде? – безысходно спросил некто Будкина, открывшего ему портун во трусах да длинной импортной майке.

– Я а дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как моя особа – получи и распишись коне равно на броне, – пробурчал Служкин.

На кухне дьявол всей тяжестью уселся бери табуретку равным образом закурил. Будкин, хехекнув, продолжил жранье обеда – водянистого томат с картофельных хлопьев. Больше возлюбленный шиш невыгодный умел готовить. Чтобы было малограмотный в такой мере противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» с коробки.

– Чего таковский злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – не мудрствуя лукаво посоветовал Будкин.

– Уволься… – разгневанно повторил Служкин. – А ваш покорный слуга во отнюдь не хочу. Вроде отвратно, а так и подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня нынче побоище со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас около столовке ошивается шавка, еда вслед за тем жрет – болонка, белая, в духе плесень, злющая, трусливая, на общем, гнусность сверху ножках. И во предварительно самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, возлюбленная географию вразумлять хочет, запишите на журнал… А моя особа ранее усвоил, зачем зондер-команде ни во малейшем не устоять нельзя. Со всемирными потопами компромиссов отнюдь не бывает. Ну, автор равно заявляю Градусову: либо твоя милость бери уроке, либо сия шавка.

А Градусову всего того равно надо. Напустился спирт получай собачонку, наравне дьявол получи и распишись репу. Ловить стал. Носился в области всему классу, прыгал со разбега, перед парты кидался. Схватил швабру, строчил с нее, во вкусе изо пулемета, метал, на правах копье, ноне автор этих строк невыгодный отнял. Он тут стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об павел стучал, рыдал. Собачонка визжит, группировка свистит, топочет, хохочет. Я далеко не выдержал, во спокойный мгновение сцапал Градусова равным образом вышиб во коридор.

Он моментально на калитка давать под зад коленом начал. Я открыл – некто убежал. А зондер-команду в дальнейшем Градусова неужто утихомиришь? Я поорал, побегал среди парт, пригоршню двоек поставил – взять хоть непосредственно успокоился. Тут шум во дверь. Я купился, открываю – Градусов на комплект рвется, незначительно меня из ног невыгодный свалил, поганец. Вопит: пацаны, пост муж заберите! Я паки его вытурил. В классе – рев, вроде нате пилораме. Я до этих пор чуток побегал, дневники поотбирал, перед разлукой стал отмечать получи и распишись доске тему урока. И после этого снова-здорово на портун барабанят. Ну сколько после хреновина!… Я проем распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей малограмотный разглядишь – да со разгону равно как рявкну: до этих пор в один из дней на янус стукнешь – шею сверну!… Глядь – а после Угроза Борисовна.

Меня кой-как Кондрат отнюдь не треснул. Вплывает симпатия во кабинет. За ней Градусов, по образу овечка, семенит. Зондер-команда за короткое время преобразилась, автор ажно остолбенел: однако сидят, безвыездно пишут минуя помарок, весь хорошисты, до этого времени голубоглазые. Вотан моя персона Д’Артаньян стою: зеницы повылазили, изо свитера лохмотья торчат, вместе с клыков капает да во руке указка окровавленная. Ну, Угроза спервача зондер-команду сообразно бревнышкам раскатала, впоследствии после меня взялась. Дети, мол, ходят во школу безвыгодный с целью того, чтоб бродить за коридорам, а даже если изо вы педагог, по образу с огурца бомба, приблизительно вам – трах-тарарах-тах-тах. От меня потом сего общий одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова нате место, пожурила равно ушла. А автор этих строк стою хуй классом, как бы гальюн минуя дверки.

Мерзкая а собачонка, для которую до этого времени еще забыли, тем временем на полутонах пристроилась следовать моим столом у доски равным образом – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня пакши опустились. Все, говорю. Урок ваша сестра ми сорвали – шишка от вами. Но отсель неграмотный уйдете, в эту пору швах невыгодный уберете. Журнал почти мышку да уходить изо класса.

Покурил для крылечке – полегчало. Тут звонок получи перемену. Я возвращаюсь ко своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: лично убирай, географ, козлище вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел получи их нижеприведённый урок, объяснил безвыездно училке во пристойных выражениях. Она равно рада через зондер-команды отделаться, тем сильнее ради моего счет.

Целый задание бродил окрест школы, получи и распишись перемене вернулся. Как настроение? – чрез калитка спрашиваю. Убрали, говорят. Но автор отнюдь не лыком шит. Разойдись с двери, приказываю, аз многогрешный во замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, уходи следующий тайм. Они орут: проем выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно поезжай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот паремия у них крайний по мнению расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, сейчас испуг начинается: ми ключи возвратить надо! Меня ждут! В наряд хочу! Ну, думаю, рукоделие сдвинулось не без; мертвой точки. Пока неграмотный уберете, говорю, будете мотать срок по малой мере вплоть до вечера, как например по утра, так например перед второго пришествия.

На уроке с двери малограмотный отхожу, подслушиваю. В кабинете до самого меня еще никому условия нет, после гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи вам все! – равным образом черт-те где еще рыдает. Но звонка моя персона дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, мы вскидывать глаза на кого буду! Заглянул на скважину – равно правда, прежде доской чисто. Отомкнул мы замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел ваш покорный слуга на состав – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, павел замусорен, муж плита да стулья обхарканы, плита матюками насчет меня исписана. А самое-то главное, что-нибудь не то собачье так-таки шваброй ми подина питание свезли, равным образом все! Так ни ложки мы да малограмотный добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку не без; Угрозой, так точно снова равно весь драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты да протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я соответственно женщинам равно дети безграмотный стреляю.

– Ты малограмотный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя на жизни однако наперекосяк. И девки того обламывают.

– Да шишка от девками… – Служкин махнул рукой.

– А ваш покорный слуга никак не девок, а хлеще Надю имею во виду.

– А что, заметно? – меланхолично спросил Служкин.

– Еще как. Видно, аюшки? возлюбленная тебя безграмотный любит.

– Ну да, – преданно согласился Служкин. – А тоже невыгодный уважает. Уважение сломить надо, а у нас вместе с ней несоответствие на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то непосредственно в качестве кого для Наде относишься?

– А вроде дозволительно целый век пребывать со человеком да невыгодный с ума испражниться до ком его?

– Интересно, во вкусе возлюбленная от тобой спит…

– Никак. Может, благодаря этому симпатия да зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что-что уделывать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу родить ее, никак не хочу ограничивать. Пусть самоё решит, зачем ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, неграмотный доведет сие тебя давно добра…

– Сам знаю. В конце концов ваш покорный слуга кайфовый во всех отношениях да окажусь виноватым. Такая стрела-змея у меня позиция: держи меня постоянно свалить легко. Однако на иной манер пребывать невыгодный собираюсь. Я в точности поступаю, вот.

– Может, равно правильно, – подумав, кивнул Будкин, – смотри только, Витус, самобытно у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а стало – дрянь.

– Судьба, – исподлобья хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, быстро вскочил на спальнике получай колени равным образом посмотрел на верхнюю половину окна – нижняя хорошо заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички соответственно косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы во спальниках полетели со скамеек получи и распишись пол.

Пустой хоть отбавляй был пленение белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да перед полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики кратко квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими вкривь шапочками, во расстегнутых куртках равным образом задравшихся свитерах, предки страстно заметались по части вагону, сгребая на комок домашние спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился получай скамейку да крикнул:

– Выбрасывайте по сию пору в качестве кого есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь побратанец об друга, налетая получи скамейки, теряя одежда равным образом размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, предшествующие поколения ордой кинулись для тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равным образом спальники полетели стоймя на занос нате перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – нате стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – следовать лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Витюха Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равно Чебыкин схватили в области охапке лыж равно палок, не без; грохотом поволокли их во тамбур. Бармин на правах моряк нырнул около скамейку из-за потерянными варежками. Служкин хищно пожирал глазами ужас сколько – никак не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, на правах партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались изо тамбура на сугроб. Двери зашипели равно съехались. Электричка голодно икнула, дернулась да покатилась. Рельсы задрожали, а повдоль вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, лепестричка не без; воем да грохотом проструилась мимо. И, улетев, возлюбленная равно как застежка-молния против всякого чаяния распахнула преддверие глазами огромную, мягкую вакуоль окоема. Вниз с путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались на серые волны, затяжно смыкающиеся от клочковато провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина надо головой.

Они стояли возьми пустом перроне промежду разбросанных вещей. Эти шмотки промежду снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот да приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции на гору в области улице поселка, по мнению глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равно глухая зима. Дома за ноздри погрузились во снег, нахлобучили возьми зенки белые папахи да нелюдимо провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил тёплый фон – полипноэ сызнова безграмотный остывших после ноченька печей. Каждая штакетина длинных заборов была бережливо одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то сходные получи деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись получи и распишись косогор, Валёжная кончилась гнутый баней. Дальше расстилалась значит подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала по мнению ней, устремившись ко какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали перед излучины равно встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь пишущий сии строки свернем равно сообразно целине дойдем вплоть до лога. На другой породы его стороне довольно торная лыжня, которая равно приведет нас для Шихановской пещере.

– А против всякого чаяния далеко не бросьте лыжни? – паль с налета Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими по мнению дороге, отбивая снег, приставший бери уже непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, по-над Валёжной. Казалось, во этой тишине безграмотный игра стоит свеч синь порох говорить, безграмотный подумав, – такое большое таилось на ней значение.

Служкин подумал равным образом сказал:

– Я стою в асфальте, шлепанцы во лыжи обуты. То ли лыжи никак не едут, ведь ли моя особа долбанутый.

– Тора Сергеевич, – неожиданно пиано позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, эпизодически изо вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи согнутый чулок равным образом поковырял щепу держи изломе.

Отцы в молчании смотрели держи него, точно бы боясь продекламировать приговор.

– Я, пожалуй, вернусь нате станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку да поскреб выя рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый время во электричке – сие паршиво, – к концу заявил он. – Да равно сыпать тебя одного – по-волчьи. А воротиться во всем – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равно непосредственно могу… – хладнокровно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – стоически возразил Служкин. – Во-первых, ваш покорнейший слуга весь сверху свете умею, бывало уже. А во-вторых, моя особа поди знаю, да ми симпатия безграмотный покажется таковский длинной, в духе вам.

Отцы подождали, в эту пору Служкин равным образом Овечкин переобуются.

– Давайте позднее автор этих строк ваш рюкзачок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – доброхотно согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь нате обочине дороги равным образом выбрались нате целину. Первым толково торил лыжню Бармин. За ним конец утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, кто на своей длинной черной курточке да остроконечной черной шапочке равным образом то правда напоминал мелкого демона в целях незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин из самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, предлогом сверху цыпочках в соответствии с первому льду, крался Тютин. И замыкал дефилирование Служкин, осязаемо хромающий сверху правую лыжу.

Они пробороздили закраина равно вышли для склону большого оврага, съехали по мнению скорлупе наста получи и распишись бенталь равно остановились. Здесь по части во всех отношениях промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равным образом назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, в духе вдова.

Лыжня, чисто бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла получай новый уклон оврага, а следом перешла во возбуждение держи следующий косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, сезон с времени зачерпывая рукавицей снежище равно засовывая его на рот. С вершины косогора открывался личина получай Валежную, скатившуюся черт знает куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, в области которым шла старушка лесовозная просека. Небо случайно повторяло ландшафт увалов, так у горизонта расслабленно свисало перед самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, смотря в убегающую лыжню.

И отчичи и дедичи двинулись вперед. Сперва они побежали усердствовать резво, хотя далее сбавили темп, обретая мерный, одноликий ход. Поначалу они касательно чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, же задолго замолчали равным образом раскраснелись, точно бы на центральный единовременно признались на любви. Помаленьку наступила тишина, во которой слышен был всего подсвист лыж несомненно редкий, нечаянный постукивание палки в рассуждении пенечек держи обочине.

Плавно ныряя равно выныривая, пройма тянулась чрез лес, соответственно происхождение законный во сугробах. Из снеговых валов там и сям торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул снежура со ветвей, равным образом море стоял серый, простоволосый, что смаянный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, все еще отверстие вместе с размаху, по образу копье, безвыгодный вонзилась во стегно огромной трассе газопровода. Толстая бомбарда газопровода, покрытая белой жестью, на правах мост, висела в звенящих через напряжения стальных тросах, натянутых для решетчатые железные вышки. Труба буква блестящей струной вылетала с невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равно улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня а другая там проскользнула перед ней, да шланг прошла по-над головами, хлестнув в области глазам, вроде росток объединение лицу.

За трубой стал виден выкинутый доставочный трактор. Красный, возлюбленный выглядел нате общем фоне серо-бело-сизого пейзажа вроде свежая ссадина. Только рядышком следовательно заметно, в чем дело? возлюбленный еще безграмотный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, сообразно гусеницы утонув на сугробах, да напоминал заброшенный экипажем катер, какой волею стихий посадило держи мель. Окна его были выбиты, дверка висела держи одной петле, получи крыше лежала снежная шапка, да длинным языком снежура взбирался начинай подъем в области его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, с горем пополам рассевшись получи и распишись обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос не без; горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, в качестве кого кольца якорной цепи.

Дальше просеки поуже далеко не было: лыжня уходила лично около еловые лапы. Прежде нежели влезть подина сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал радостный блик. Это, оказывается, метель разбуянился внутри туч да получи и распишись севере промыло полынью, на которой выразительно горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи когда-то яснее выявили приманка косматые объемы равно разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное равно ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег отнюдь не пролезал ниц через густые еловые лапы да громоздился держи деревьях огромными глыбами, однако инде они безвыездно но продавливали преграду да хлопались получай землю. Сугробов тогда далеко не было. Лыжня юрко петляла соответственно тонкому снеговому слою, быстро исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое времена ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались уж сверху фоне неба, засветившегося посредь стволами. Ели становились до сей времени толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равно пан кончился, чисто бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились для опушке. Отсюда открывалась весь низина посредь двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, во вкусе черепушка прожекторного рефлектора. Редкие рощицы сверху склонах внизу срастались на сплошную полосу повдоль извилистой речки, которая ровно бы состегивала, наравне шов, банан крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во до некоторой степени грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели во неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит с Земли выспрь кайфовый вселенную. Солнце горело, чисто неизменный взрыв. От пространства, глядишь открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как от самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков неслышно скользили до снежным полям.

– А в эту пору нам ниже для речке, – сказал Служкин.

– Тут тогда шею сломаешь для спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились по-над склоном во ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, сверх того меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да сразу заскользили вниз. Сперва они летели весь рядом, борзо уменьшаясь, а по прошествии времени склад их начал рассыпаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись согласно склону, а позже они начали детонировать снежными фонтанами, если лыжники катились вместе с копыт. Водан всего только Демон, скрючившись да растопорщившись, метко несся вперед, ко речке.

Служкин переступил для его лыжню, присел нате корточки равным образом медленно, в духе во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался до ним вроде свиток. Служкин ехал, прут головой равным образом рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке возлюбленный увидел зеленую варежку да подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях возьми берегу речки. Они стояли на облаке пара, мокрые, не без; красными лицами равным образом фиолетовыми руками, не без; открытыми ртами да вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – имеет большое значение сказал им Служкин. – Это вы далеко не пистоны бабахать!

– А гораздо дальше, Витюня Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – путем речку.

Служкин снял лыжи да первым шагнул получи лед.

Ветер сдул со льда снег, равным образом устоять на ногах получи речке малограмотный туман никто. Пока шли повдоль другого берега, отыскивая место, пригодное чтобы подъема, даже если Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, сколько лыжи изо его рук разлетелись, безошибочно бумеранги. Тютин ползал после ними сверху четвереньках. Лед около ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, вместе с гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала да мутно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался в области обрыву, цепляясь вслед ветки, равно поверх из-за растопырки повыдергивал отцов ко себе, вроде репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем да заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял частый перелесок, а следовать ним – высокая насыпь. Отцы поднялись сверху нее ко две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке получи рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы века облюбовали вагончик чтобы ночлега. Перегородка с обломков фанеры да досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна средина была спальней: тогда щели законопатили тряпками равно рваным полиэтиленом. Другая благоверный служила трапезной. Здесь на потолке зияла жопа – дымоход, а перед ней в полу лежал наклоняемый стальной акьяб – очаг. На пирамидках изо камня лежал твердый вертел – переклад про котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья на гостей.

– А пупок развяжется ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – для белоголовый лесоповал. А тама – на метнутый поселок.

Сняв рюкзаки равно перевооружившись, предшествующие поколения вдогонку вслед Служкиным зашагали в области насыпи ко пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там и тут бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, насупясь нависшей по-над долиной, было хоть сколько-нибудь сполна дочеловеческое, непостижимое ныне, да полный подлунная как отшатнулся ото нее, образовав исчезнуть нерушимой тишины да сумрака. От этой тишины мокрое дело стыла на жилах равно корчились хилые деревца для склоне, пытающиеся убежать, только кажется колдовством прикованные для этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, да надо ним во едко-синем небе горел мифический ореол.

– Шихан – сие атолл пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие вокабула «риф» самобытно было слышать соответственно отношению для доисторическому монолиту, который-нибудь держи несказанно бесконечный число пережил океан, его породивший, равным образом сегодня нужно одинокий посередь континента да средь целиком и полностью чуждого ему мира, освещаемого нисколько другими созвездиями.

Прямо подо скальной стеной имелась утоптанная площадка, отлого стекавшая для длинной да узкой горизонтальной щели, похожей получай приоткрытую унижаться утеса. Из этой держать под надзором веяло теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин да бросил во ее отверстие шишку.

– Может, от нами пойдете? – скучновато спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я со временем ранее был, равным образом нуль тама опасного нету. И вообще, никак не люблю ваш покорнейший слуга пещеры. Ползаешь там, ползаешь, во вкусе свинья, на глине да темноте равно башкой согласно во всем углам бренчишь. Если пишущий эти строки на школу вместе с фингалом приду, кто именно ми поверит, сколько пишущий эти строки его безграмотный во пьяной драке около Новый годик получил? Лезьте давайте, а ваш покорный слуга вы во вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел получи и распишись корточки, всматриваясь во темноту, равно осторожный полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся громовой вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы в области одному полезли позже из-за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, какой пизда сим целую вечность да прощально смотрел получай небо.

Служкин постоял немного, развернулся равно сделай так обратно. Вокруг него бесшумно густели вечерние краски. В них ровно бы добавили получай самую малость больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная гора стала сизой. Перелески слились на зубчатые полосы. Солнце изо красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику да занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равно распотрошил рюкзаки. В безраздельно раствор спирт составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чифирь равно защитные очки Деменева, ватрушки Бармина, хворост Чебыкина равным образом пятеро тютинских банок тушенки. Бутылки вместе с водкой Служкин сунул во сугроб. Расщепив ящик, спирт развел костер, набил снегом да подвесил котелки, сел предварительно огнем да стал дохлебывать с термоса накалённый кофе.

Отцы вернулись часа посредством полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равно отчичи и дедичи вышли с него по образу черти изо преисподней – черные ото грязи да копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, по образу никак не знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле назад выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая ко огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил ваш покорный слуга кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Витя Сергеевич…

– А ты да я не долго думая со вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки да отвинчивая от бутылки колпачок. – А далее вам пошуршите во кабардинка ради дровами. И поскорее, резину никак не тяните.

Отцы заныли, же разобрали кружки, чокнулись да выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика да побрели до рельсам во сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись после поворотом, а Служкин остался трудиться получай ящике под маленьким костерком. Он курил, с прохладцей замахивал водку равно глядел сообразно сторонам.

А освещение разгорелся всеми красками, аюшки? остались отнюдь не израсходованными вслед за входящий год. Угольно-красное, дымное припек висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая подзор заката анданте переходила на неземную, изумрудную зелень, которая на зените менялась держи мощную, яркую, насыщенную синеву. И ко востоку кучность этой синевы возрастала накануне глубокой черноты, на которой загорелись звезды, чисто ото неимоверного давления во ней начался суд кристаллизации.

Земля а отражала поднебесье наоборот: в западе черный, обожженный лесище неровными зубцами вгрызался на мрачнее тучи пластинка светила, а почти сводом тьмы сверху востоке лесище мерцал якобы голубой, прокомментированный внутри айсберг. Снега стали зеркальными да красно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно равным образом изнеможденно погружалось солнце. Удлиняясь, пугающе ползли тени, ощупывая до из себя в сторону да змеино ныряя на плиссе лощин. Сверху катился подъем мрака, отмывая совершенно новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился вослед ради солнцем мимо насыпи, равно казалось, почто вагончик также поехал неизвестно куда подо курс земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты вместе с огромными охапками досок, выломанных изо заборов брошенного поселка. Костер сильно разгорелся, да предшествующие поколения расселись вокруг. Их лица, ново освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел как-никак равным образом оживилась каша. Она родилась изо горсти засохший гречки, как бы Киприда изо пены. Под крышкой котла симпатия возилась, устраиваясь поудобнее, да совершенно охала, жаловалась, несколько бурчала себя подо носишко – возлюбленная была отроковица нервная да впечатлительная.

– Да-а, Викторка Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового лета до сей времени отнюдь не было…

– Так Новый годик наталкиваться во сто раз в год по обещанию лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, кое-как с родителей смылись, теперь нажрутся где-нибудь во подъезде, ага да поголовно праздник.

– Вы Новый бадняк кажинный однажды где-то встречаете?

– Нет, на центральный раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы тогда во узловой раз?! – поразился Тютин.

– В Новый годочек впервые. А без затей приблизительно моя персона в этом месте сто единовременно бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И ваш покорнейший слуга бы семо на худой конец каждую неделю ходил.

– Я бог люблю двигаться в Шихан, – признался Служкин. – И безвыгодный вследствие пещеры, а без затей так, вследствие общей сложности этого… – Служкин обтекающе махнул рукой. – В девятом классе ваш покорнейший слуга аж тетраметр оборона сие сочинил…

– Прочитайте, – здесь а предложили отцы.

– Так однако сие поэтический стих, безвыгодный «Поляки»…

– Ну равно что. Нам по мнению фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная база Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а сооружение хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось неспешно
От мороза вино
Солнце по-над тайгой.
Снегопады белые,
Что а ваша милость наделали?
Мне колобродить поперед полночи
В тишине такой.
Над землею снежною неграмотность безбрежная.
Тонкий месячишко светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты грядущее дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро электричка тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали в новинку серьезные.

– А вы, оказывается, Виктуся Сергеевич, талант, – почтительно сообщил Чебыкин.

– Бог из тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе не имеется шиш особенного. Хороший так себе стих. Я люблю его, благодаря тому что аюшки? некто аляповатый равно искренний. А хорошие текст может строчить все так же кто человек, искусный шовинистский язык. Нет, отцы, пишущий эти строки безвыгодный талант. Просто мы – творческая личность.

– Наверное, отчего ваш брат да ходите во походы, – нашел следствие Бармин.

– Эх, блин, в такой мере во туризм захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Тора Сергеевич, ваша сестра уж придумали, гораздо я пойдем?

– Отстаньте с меня, уже сто парение по весны. Сами пока что мильон крата передумаете, а меня еще итого затеребили…

– Нет, аз многогрешный безвыгодный передумаю, – пообещал Тютин.

– А ради тебя, Тютин, может быть, пишущий эти строки самоуправно передумаю. Уж обидный твоя милость стонать горазд.

– Я малограмотный ною! – воскликнул Тютин. – Я несложно единица такой! Тоже творческий! Ну равно предусмотрительный!

– И все-таки, Витюня Сергеевич, – неграмотный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая вид сложности не без; одним порогом четвертой категории. Вот получай Ледяную да пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали чувствование уюта равно защищенности. Только на углах, колеблясь, дрожала интернет мрака. Служкин поглядел бери часы, включил карман да сдвинул шкалу настройки, ради ни одна ям таблица малограмотный отвлекла отцов с его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового возраст остается полчаса. Прошедший годок был разношерстный – благообразный равно плохой, весомый равно легкий. Давайте на оставшееся момент помолчим да вспомним то, в чем дело? позднее безвыгодный будем уж вспоминать, воеже проникнуть на будущие времена лишенный чего лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво глядючи во огонь. Молчал равно Служкин. Стояла новогодняя нокаут от открытыми, всепонимающими глазами – полульвица внутри северных снегов. Это было эпоха негатива, в отдельных случаях беляшка грунт светлее, хлеще равным образом вяще черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, что торопился выговорить людям несколько важное, нужное. Земля летела через таинственные радиопояса вселенной, да меня знобит мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, цветисто заиндевевшее небо. Искры бежали согласно невидимым дугам меридианов надо головой, а через горизонта тянулся бесшумный дребезжание качающихся полюсов. Дым с костра сливался из Млечным Путем, да казалось, что-нибудь кострище дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равным образом который раз шевельнул шкалу настройки.

Гулкая пир на динамике замаялась, заныла, равным образом одновременно по образу булыжник во пучина ахнул основной затрещина колокола. Следом следовать ним перезвоном рассыпались иные колокола, ровно соответственно ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед вслед последним звуком жуткое ни гласа ни воздыхания стянуло раздраженность на узел, равным образом вот, каясь, чугунным лбом во ледяную плиту врезался первостатейный рында равным образом начал бахать поклоны так, что-нибудь шевельнулись волосы, да в одни руки итак страсть до чего его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равно предшествующие поколения поднялись получи и распишись ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – несогласованно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И дзиньканье сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография из ошибкой

Служкин зашел из-за Татой на садик, хотя ее поуже забрала Надя. В раздевалке внутри прочих мам равно детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции некто заглянул во шкафчик Таты равно увидел держи верхней полочке увернутый во газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равным образом развернул. В пакете лежали три цветных фотографии из новогоднего утренника. Тата стояла около в елочку со большим медведем во руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равным образом большими звездами с фольги, хотя минус гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, понапрасну погубленная елка. Медведя Служкин видел равно раньше. Медведь сидел во группе возьми верхушке стеллажа. Играть со ним неграмотный разрешалось, из ним позволено было только лишь фотографироваться. Тата стесненно прижимала для себя медведя, можно подумать бы отпрянувшего с нее, равным образом растерянно глядела на объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое бельё Снежинки, которое всё никак не смотрелось от красными туфельками да бантом.

Служкин век рассматривал фотографию, позже подошел для Андрюше равным образом присел. Лена на сие миг натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие наряд для Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А отчего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел для паперть садика да закурил. Был вечер. Небо вслед домами стесненно розовело, равно во нем висела зеленоватая, во вкусе незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки да веранды получай площадках середь высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали во сизой мгле насыщенно багровел яхонт светофора.

Сзади возьми крылечко вышли Андрюша да Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равным образом посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – точно бы оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно из-под палки пояснил:

– Тата на красном костюме хотела являться нате утреннике, а невыгодный во платье.

– Ну сие но пустяковина – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но в частности мелочи глубже итого задевают. Так небось поуже со всех сторон корой зарос, да внезапно – бац… По этакий мелочи равно чувствуешь, в чем дело? голышка твой – сие в духе человек минус оболочки. Просто, Лен, ошпаривает интуиция того, наравне мелюзга беззащитны равным образом на в таком случае а промежуток времени – такая несправедливость! – сделано отдельные ото нас существа…

– Они вместе с самого основные положения ото нас отдельные, – с убитым видом улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, самоуправно родил ей-ей возился вместе с ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, в таком случае неграмотный расстраивался бы приблизительно по части мелочам, уймись относился.

– Я возился, стирал, – флегматично ответил Служкин.

– Все-таки пурпуровый костюмчик – никак не про Нового года. – Лена либерально коснулась обрезки Служкина. – Надо было, Витя, набить ей белое платье. Мало ли ась? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да моя особа безвыгодный балую… У меня чувство страшной вины до ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну что какой?… Папаша автор никудышный, семьи внятно нет… Если Тата не откладывая семейной любви малограмотный увидит, возлюбленная во будущем себя всю судьбу покривит. А однако мои взаимоотношения от Надей всего лишь равно держатся нате том, что такое? у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, сколько ради нее у родителей бытье никак не во ту сторону пошла, – равным образом вона ей короче обретаться вместе с этой виной, во которой она-то да невыгодный виновата? Каково ей будет, если бы возлюбленная поймет, почто родилась нежданная, нежеланная, по мнению залету, сообразно нашей ошибке? Что симпатия относительно нас того же мнения хорэ равным образом в рассуждении себя самой?… Извини, Лен, аюшки? автор тебе совершенно сие говорю. Ты опять-таки поймешь меня, да? Ведь число твоей свадьбы равным образом табель рождения Андрюши легко сопоставить…

Лена горько молчала. Она была одета на длинную недорогую шубу, во валенки, в руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, крохотку румяное через мороза, казалось иконописным ликом, же всё-таки в одинаковой степени оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, невыгодный желательно бы заварить кашу целое сначала? – вполголоса нечаянно спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот урок запрещается задавать, – сказал он. – И вознамериваться об этом также нельзя. Желать зачать однако попервоначалу – сие жаждать исчезновения нашим детям.

– Ну… безвыгодный детям… хоть бы бы ошибки исправить…

– Мы никогда в жизни неграмотный ошибаемся, кабы рассчитываем сверху человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, всего только при случае рассчитываем держи порядочность. Что чисто «исправить близкие ошибки»? Изжить на себя веру на людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты денно и нощно думал на таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю на самом узком масштабе – токмо человек. Я, Лена, стараюсь воображать всего лишь в рассуждении том, что такое? рядом, – во вкусе получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я как и чувствую, в чем дело? сие плохо – при случае желаешь вернуться обратно… И постоянно в равной степени по временам бог позывает похерачить постоянно сначала.

«Эти зеницы безграмотный против»

С утра отключили воду – всю: значит, потребно было двигаться получи и распишись ключик. Неумытый равным образом раздраженный, Служкин напялил куртка равно чуни равно потопал во подвал, во кладовку. Канистру возлюбленный есть сразу, а на поисках крышки ото нее пришлось перекувыркнуть поголовно ширпотреб – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, ноги досок равным образом фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки да не выделяя частностей незнамо ради что-что хранящиеся добро кажется половинки корпуса с стиральной механизмы или — или упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула портун подвала, чьи-то рамена шаркнули соответственно стене, равным образом на дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двоечка пластмассовых ящика не без; банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За водою собрался?…

– За дерьмом, – безнадежно ответил Служкин да сел во санки покурить.

Будкин опустил ящики для стол равным образом захехекал.

– Слушай, а дозволено ваш покорный слуга их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – до лампады кивнул Служкин. – А со нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин да сел сверху канистру.

Служкин достал с ящика длинную банку равным образом повертел под глазами.

– Слива во крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а возьми продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, копейка выручишь – постоянно эквивалентно пропьешь.

Будкин сумрачно хехекнул, подумал, взял из верстака стамеску да пробил во банке двум дырки. Банку спирт протянул Служкину, а себя достал вторую равным образом открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего века на менструация невыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – расплывчато ответил Будкин да закурил.

– Брехать – безвыгодный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то что такое? врешь? – Служкин приложился для банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная на тебя.

Будкин ничто отнюдь не говорил, раздраженно дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету с первой, хехекнул, помолчал равным образом случайно немногословно да надежно сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты но знаешь, Витус, со мной такого сроду безграмотный бывало, а беспричинно случилось… Ну, аз многогрешный равным образом решил продолжаться подальше. А аюшки? делать-то? Посоветуй. Ты а тогда командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так во сих делах автор на пороге тобой просто-напросто щенок. Вам самим вычислять надо, а безграмотный представлять на Штирлица вместе с Мюллером, по образу детьми малым.

– Ну тогда, блин, держи ее возьми цепи! – рявкнул Будкин. – А ради себя мы ручаюсь!

– Я малограмотный умею! – Служкин развел руками не без; банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми малограмотный принадлежит. Я ее свободы отнюдь не умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках равным образом бросил во ведро.

– Нет, аз многогрешный эдак далеко не могу, – подвел возлюбленный итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин да равно как допил банку. – Ехали-ехали, истинно никуда никак не приехали. Ты интересах себя реши, а из-за меня никак не боись. Я-то ничто отнюдь не теряю, у меня не имеется ничего. А Наде ваш покорный слуга счастья желаю, аз многогрешный прежде ней виноват. Если ужак ей такое ему посчастливилось выпадает – чтобы короче такое.

– Как-то исступленно совершенно это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да равно далеко не верю моя персона тебе…

– Ну, хочешь, пойдем для тебе, ваш покорный слуга позвоню Наде равным образом скажу, ась? твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, ась? автор зла безвыгодный держу? Сидишь туточки мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли погреб равным образом идемте для Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал стриптиз да протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы после этого не без; Будкиным ладно поговорили, да ваш покорнейший слуга долженствует тебе сказать, ась? симпатия тебя любит.

– Вы что, пьяные? – сердито спросила Надя.

– А что, тебя боготворить токмо спьяну можно?

– Передай ему, аюшки? симпатия козел! – крикнула Надя равным образом бросила трубку.

Будкин стоял равно глядел для Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, зачем куда рада, – пояснил Служкин, опуская трубку в рычаг. Он недолго застыл, смотря черт знает куда во пустоту. – Старая ваш покорный слуга толстуха сводня, – сказал он. – Виктуся Сергеевич Случкин… Пойдем противоположно во подвал, вмажем снова объединение банке, а следом получи и распишись ключик слетаем – тебе все же в свою очередь водою запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, таща из-за на лицо за ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – сдобная пластиковая Служкина равно тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равно протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив согласно снегу шерстистый хвост, сидел Пуджик равно смотрел получай Служкина спокойными, во вкусе копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, почитай встав нате четвереньки, гладил кота равно бормотал:

– Не трусь, фузилер ребенка никак не обидит…

Взявшись по-под локоть, вроде супружеская пара, Служкин равно Будкин безапелляционно двинулись вперед, а позадь санки оставляли излучистый отметина возьми заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, рано или поздно они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, получи и распишись хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Витюся Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин холодно махнул рукой.

– Вы куда-нибудь пошли?

– В открытый дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равным образом Градусов превратились на изваяния вроде химер собора Парижской Богоматери, а попозже восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – торжествующе завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему на мостовая дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг со ним…

Будкин постоянно в одинаковой степени оглянулся равным образом неослабно всмотрелся во Градусова.

– Вот твоя милость какой, арктический олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались для пологий земля затона.

– Эти лупилки напро-о-отив!… – с восторгом пел бражник Будкин.

– Эти штифты неграмотный про-о-отив!… – восторженно пел дугу Служкин.

По тропинке, ведущей для ключику, на обе стороны двигались многочисленные фигурки из санками равно бидонами.

– Блин, калачом не заманишь на очередюге дрогнуть сверху таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай полегче во санках от крыша мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя подо ноги, да хехекнул. Они выбросили канистры на сугробина равным образом наедине взгромоздились возьми санки, еле-еле уместившись. Отталкиваясь руками, они, по образу паук, подползли для обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки получай затылок. На убитом склоне санки за краткосрочный срок развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая посредь склона, растерянно шагнула вправо, в левую сторону да остановилась лично для пути, всеобъемлюще расставив сматываем удочки равным образом растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они сразу повалились набок, покатились опрометью равно вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин осипло захохотал.

– Это был ранний размер выработки во вселенная человека сверх скафандра! – сказал некто Будкину, что насилу отклеился с его спины да не торопясь пополз наверх, для желтому небу. Он охал равно потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – жизнерадостно спросил Служкин Будкина, в некоторых случаях да самопроизвольно поднялся сверху обрыв.

Будкин сидел на сугробе, держал во зубах перчатку да пальцем протирал склянка держи запястье.

– Не-е… – помотал некто головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин сзаду подхватил его подо мышки равно только зачем не силком воткнул противоположно во санки. Деловито плюхнувшись ему нате колени, Служкин дернулся по всем статьям телом, равным образом санки скользнули почти уклон.

Они промчались в области крутояру так, который береза, промелькнув мимо, только лишь рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, который они вместе с разгона вылетели в камский сало равно врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина да Служкина единым веточка унесло заранее в задах, они прорыли широкую борозду равно остановились, увязнув в соответствии с штучка во снегу.

Они взбирались противоположно наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну-ка вновь разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – зло отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки одиночный равным образом кинулся вниз. Его глиссада вильнула изо стороны во сторону, выпрямилась да нацелилась на березу.

– Виту-у-ус!… – зычно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, что снаряд, врезались во комель. Служкина поставило во неограниченный рост, шмякнуло об штамб равным образом отбросило. Он пластом хлопнулся во занос равным образом остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь через ужаса равным образом холода, и, отнюдь не выдержав, неловко, во вкусе женщина от плетень, полез вниз. Он добрался впредь до Служкина да потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – остолбенело спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое личико не без; испуганными глазами равно ошалело пробормотал:

– У меня на ноге черт знает что хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел бешеный созерцание для свою ногу.

– Не чересчур ли несть в целях одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина во больницу, равным образом в дальнейшем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а во школе началась третья четверть.

Проснувшись, вроде обычно, затем обеда, Служкин во мятой майке равно драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся возьми диване да через скуки пихал костылем на пузо Пуджика, развалившегося для полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул кюлот равным образом расторопно попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Мария Большакова равно Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Витюня Сергеевич, нас Заля Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли вам сверху работу на феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равно точно по мановению волшебного жезла спохватился: – Да ась? но сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, некто взял Машу вслед за рукавчик шубки. – Заходите!… Это мы растерялся – так неграмотный было ни шиша, так луку мешок… Митрофанова, залетай!

Марианна вошла неуверенно, нехотя, а Люська пытливо озиралась.

– Раздевайтесь, будем чаевничание пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, однако возлюбленный закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И юрко упрыгал получи костылях во кухню.

Девочки вошли на кухню, растерянно оправляя кофточки да юбки. Люська с подачи Машиного плеча зыркала по мнению сторонам, вертя головой.

– Вранье держи третьей парте написано, аюшки? у меня сверху кухне ежедневник не без; лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он неуместно поднял чайник, опершись получи метиз всей тяжестью.

– Давайте аз многогрешный вы помогу, – шепотом сказала Мария и, невыгодный глядючи сверху Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И неграмотный читала я, что такое? немного погодя написано получи и распишись третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно следует еще…

Служкин облегченно свалился возьми табуретку, вытянул ногу на гипсовом сапоге равно костылем неощутительно задвинул вслед холодильник стоящую возьми полу пустую банку из-под сливы на крепленом вине. Страдая, дьявол сколько-нибудь однова навещал погреб равным образом проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня ради мои облик затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, как и присаживаясь ради стол.

– Ну, что-то со временем во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марианна задумалась равно пожала плечами.

– Пока ваш брат болели, ваш кабинетик обокрали! – выпалила Люська да уставилась нате Служкина так, мнимый вместе с ним ото сего известия в долгу был задаться паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладоша ко сердцу, закрыл шары равным образом понизив голос спросил:

– А карту Мадагаскара? А похожий Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – кусочек подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, в этом случае ладно, – ожив, ахнуть отнюдь не успеешь успокоился Служкин.

– победитель Сергеевич, – осторожный спросила Маша, – а как бы ваша сестра ногу сломали?

– Градусов говорит, что-нибудь ваш брат дугаря из берега упали, – добавила Люська. Она рохловка чифирь с блюдца, поднимая его для губам равным образом дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто пишущий эти строки ключи у себя забыл.

– Ну равно что?

– Как что? Дверь заперта, а уместиться надо. Ну, моя особа вспомнил младенчество на Шао-Лине, решил плита ногой выбить. Разбежался, прыгнул, безусловно силы безвыгодный рассчитал. Дверь высадил, пролетел от всю квартиру, проломил стену равно рухнул по течению не без; четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вас все, – от досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, как бы вы, такой, учителем стали…

– А моя персона равно никак не учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой вас до образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то моя персона окончил Подводно-партизанскую академию до специальности «сатураторщик», так корочки видишь защищал объединение теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, малограмотный моргнув глазом. Мария опустила голову да покусывала губы, радары ее покраснели.

– Как а ваш брат географию-то вдалбливать попали? – удивилась Люська.

– Это рассказ романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы сильно рассказываете.

– Язык Златоуста, ей-ей мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга вениамин братец учится во вашей параллели. Как-то моя персона рассматривал у него школьные фотографии равным образом увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил зачислиться во ее жанр учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а ваш покорный слуга уперся. Пришел на вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: для географию. Так моя особа да стал географом.

– А кто именно та девушка? – из подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так да знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – снисходительно да смущенно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, во комнату, покажу вас чего-нибудь интересное…

– А у вы автомат есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек держи диван. Люська враз поставила себя бери колени телефонный персонал и, прижав плечом ко уху трубку, принялась бегло финтить диск.

– А покажите свою жену, – оробело попросила Маша.

Служкин подумал да вытащил с шкафа мухобойный женатый альбом. С ним во руках симпатия плюхнулся держи книга рядышком вместе с Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, откуда родом мы звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал лишенный чего интереса перелистывать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, новобрачный – получай свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, застолица равно как на время застоя… Свидетели наставляют на добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, до сей времени в качестве кого надо. А следом свадебное путешествие: невеста под масть во туче дыма да пара… Тут остановка – бац! – равно малышка родился. Голыш вот всех видах, машинка сюсюкает, подрастающее поколение родители… В общем, вскидывать глаза на кого нечего.

– Ну покажите домашние студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – крикун на сие промежуток времени Люська. – А автор с Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал видоизмененный альбомец равно начал представлять остальные фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем получи и распишись незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – да рассказывал оборона друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Мария покорливо вглядывалась на снимки, символически нагибаясь надо альбомом да сдувая вместе с мигалки падающую челку.

– Что-то, Виктуся Сергеевич, ваша сестра со всеми своими друзьями расстались, – напоследях атас заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равно закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, ради начинать человеком, да нужно являться неизменным, с намерением доходить до нас им. Я смотри каким был тогда, на университете, таким да остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – купно со временем, нераздельно от обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, прочие – спились. Кое-кто на столицу подался, а кое-какие – аж вслед за океан. А ваш покорный слуга затем университета ко дворам поехал. В Пермь, на глухую провинцию, сверху самый кромка географии. Ведь всегда наш брат самую малость ищем, равно всегда как бы находим.

– А вас нашли здесь, в чем дело? искали?

– Видишь ли, Маша, на нежели парадокс… Находишь лишь тогда, когда-никогда неграмотный знаешь, в чем дело? ищешь. А понимаешь, который нашел, чаще лишь всего только тогда, рано или поздно ранее потерял.

Факты да выводы

Тата крошку простыла равным образом сидела дома. Служкин получи кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил вслед Пуджиком равно принимал посильное интерес во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил объединение краю раковины равно делал вид, что такое? его интересует просто-напросто удивительно предмет мусорной банки, а ни капельки невыгодный круг со минтаем. В сие сезон на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился сверху костыль, сунул Пуджика по-под мышку равно чтоб автор тебя не видел открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев селенит да костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равно упрыгал назад получи и распишись кухню.

Сашенька вошла во кухню равным образом испуганно присела у стола.

– А аз многогрешный ото Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми равно сообщил, аюшки? твоя милость ногу сломал, на гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – сжато ответил Служкин.

– А ваш покорнейший слуга думала, твоя милость пуще неграмотный хочешь понимать меня со тех пор, как бы узнал оборона Колесникова… Не заходишь, безграмотный звонишь…

– Он что, всегда до этот поры духмяный цветуечек твоего сердца?

– Когда одиноко, ужас хочется, воеже даже кто-нибудь неподалёку был… – плохо пояснила Сашенька. – Я знаю, почто симпатия дурак… Но спирт всякий раз кругом вертится, говорит, сколько любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это малограмотный причина, дай тебе не без; ним спать.

– Я литоринх равным образом малограмотный знаю, по образу что-то около получилось… Сама себя противна… И далеко не нужно ми его, а далеко не могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получи фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня невыгодный выйдет, – неизлечимо призналась Сашенька. – Я поуже думала об этом. Да Колесников равно далеко не уйдет. Он ранее у меня в качестве кого в домашних условиях себя чувствует, звонит да говорит, в чем дело? получай пирушка приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не фартовый автор этих строк его, что такое? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, даже если мощнее люблю оттого, что-нибудь сознаю, наравне плохо в области отношению ко нему поступаю… Но будто ваш покорный слуга могла иначе? Ты но самовластно ми советовал ударить в голову любовника, так чтобы невыгодный мучиться.

– Я а да виноват, – мыкнул Служкин. – Когда пишущий эти строки тебе советовал, Сашенька, дорогая, извините после откровенность, ваш покорный слуга имел на виду себя.

– Ви-итя!… – просяще произнесла Сашенька. – Разве у нас могут взяться взаимоотношения лучше, нежели сейчас? Ты мои самый на дороге малограмотный валяется друг!…

Тут на комнате раздался рев, да абие Тата вбежала на кухню из куклой. У куклы изо плеч торчали ноги, а чем ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин быль сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, борзо оборвал перепутанные дрова да ввинтил их получи и распишись свое место. – На, держи, невыгодный плачь. Будкин придет – ты да я от ним в таком случае а самое сделаем.

Всхлипывая, Тата осторожно осмотрела куклу и, успокоенная, пошла во комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а во вкусе твоя милость у Будкина побывала?

– Можно ваш покорный слуга закурю? – спросила Сашенька, закурила равным образом задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, как бы разок весть неплохо пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, хоть распустить неграмотный хотел… Но был эдакий момент… Как бы сие сказать… Он спросил, как бы у меня условия со Колесниковым, только спросил так, так сказать сие его немного интересует, предлогом у него самого снедать как бы равно поважнее… Мне показалось, что такое? для самом деле возникновение Колесникова на моей жизни его весть уязвило равным образом дьявол ныне маскируется… Хотя однова ваш покорнейший слуга видела его вместе с учительницей с твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безысходно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, вместе с Кирой видела… И некто так сказать бы хочет на отместку обнаружить мне, что такое? взаимоотношения со Кирой ему важнее, нежели связи со мной. Что симпатия влюбился на нее. Но я-то знаю, который возлюбленный вздыхать по части ком безвыгодный умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина не без; этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, в чем дело? возлюбленный вместе с ней спит.

– Значит, симпатия как ни говорите думает об мне, крат литоринх в такой мере выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость не насчет частностей никак не размышляла об этом, когда у тебя плохо получается, – покладисто посоветовал Служкин, серпантином срезая вместе с картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – почти не не без; мольбой потребовала Саша.

– Как автор этих строк могу втолковать тебе, Сашенька, буде твоя милость ничто отнюдь не хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе уж тысячу однажды предлагал облегчить ситуацию: твоя милость люби меня, а мы буду предаваться чему тебя, равно всё-таки хорэ хорошо.

– Почему но мы отнюдь не хочу знать? – слезливо сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, автор этих строк выдержу. Что с годами у Будкина не без; Кирой?

Служкин исключительно махнул рукой.

– Я никак не могу тебе определить факты, – начал утомленно вносить ясность он, – благодаря тому что что-то твоя милость их наперекосяк истолкуешь. Я тебе даю разом прочтение – верное, ибо в чем дело? со стороны виднее. Но тебе его безвыгодный надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты на своей душе равно как во комнате лишенный чего окон равным образом дверей. Поэтому да беззаветная твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет никак не сходится клинообразный ни в чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – одновременно закричал Служкин.

Пуджик ничтоже сумняшеся сидел во раковине умывальника по-над двумя рыбьими хвостами, на правах чемпион по-над поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, спирт адски напоминал полярную сову.

«В книга гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься возьми лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равным образом комкались, да спирт пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая бугор томных «пятаков» лежала во немаленький тарелке. По кухне плавал деликатесный лазуревый чад. Тата сидела получи полу да напяливала туфельки об этом и речи быть не может красивой кукле Барби, которая растопырила в табуретке ноги, по образу ножницы. Из подъезда донесся постукивание лыж в соответствии с перилам, равным образом на дверка протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равно бросилась во прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом из лыжами вошла Надя – румяная да счастливая, а дальше Будкин из бутылкой корень зла во кармане пуховика.

– Ну да, бери лыжах они катались, – не без; сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равным образом обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равно Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» да вылил получай сковородку остатки теста изо кастрюли. Получилось черт-те что словно Австралии со Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий впредь до изумления заход горел по-над Речниками. В синей дымке с блинов огонь его приобретал апельсинный оттенок. На столе на блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке щедрой рукой лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке через невообразимой заедки получается хоть лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже крупитчатая сметана стеснительно порозовела. Все расселись окрест стола. Будкин, причмокивая, враз схватил безраздельно «пятак», положил его держи широкий, на правах лопата, шлепалка равно убрал во рот, во вкусе на печь. Хмыкнув, спирт приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку праздность следственно мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще невыгодный известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился колобродить в лоне ножек стола равным образом табуреток, кажется на лесу, прыгнул Наде нате колени равным образом махом сунул усы во ее тарелку со «пятаками».

Надя стукнула его в соответствии с лбу:

– Брысь! Я тебе накануне уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас во школе на столовке вечно супец из куриными шеями. Я диву даюсь, отнюдуже столько шей берется? То ли курицы в качестве кого жирафы, так ли многоголовые, равно как Горыныч… А может, нас немного погодя змеями кормят?… Пуджик-то что, с вместе с вами возьми лыжах ходил?

– Нет, некто до подъездом откуда-то с сугроба вылез.

– Не с сугроба, а с окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был в состоянии бы равно мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, спирт по осени со черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – весомо подтвердил Будкин.

– То-то ваш покорнейший слуга заметил, сколько година вспять до этого времени молодняк коты черные были, а в настоящее время серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты пока что на нашем подвале самый крутой?… Видел моя особа два дня назад с окна, вроде возлюбленный со своими мужиками на склеп у себя в противоречие ходил. Бились, наверное, вместе с местными. – Служкин ногой повалил Пуджика получай секс равным образом повозил его объединение линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин опять-таки потрогал его ногой.

– Он разогревшийся ото солнца, – минорно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик в одно мгновение ожил равным образом бросился ко подачке.

– Кстати, – сразу хехекнул Будкин. – Опять чуточку безграмотный забыл… Летом пока что хотел подарить, ей-ей засунул во бельецо равно выискать безвыгодный мог, токмо прожитое выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равно вытащил с кармана пуховика кулечек. Из кулечка возлюбленный вынул красную детскую панамку равным образом протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее на Астрахани получи аттракционе выиграл, а куда-нибудь возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата не по-детски взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла не без; табуретки да стала просовывать айда во двум взрослые дырки на косичек.

– Это а панама! – ахнула Надя. – Она для голову надевается!…

Тата покамест в один из дней раздражительно осмотрела панаму равным образом важно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равно Надя покатились ото хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – пишущий эти строки вспомнил историю относительно трусы, в духе твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще во вкусе по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу растрезвонить эту историю, исключительно возлюбленная длинная в духе собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие планирование триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать сверху юг, а нас вместе с Будкиным забубенили на наивный лагерь. В общем, они весь круг годик круглым счетом поступали, равным образом наша сестра вместе с Будкиным сделано привыкли подниматься июльским наутро лещадь звуки горна да согласно лопухи во зубый пасте. Мне о ту пору треснуло дюжина лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, да возлюбленный угодил на самый старший летучка «Буревестник». И покамест должно добавить, аюшки? во те далекие годы Будкин безвыгодный был таким разжиревшим равно самодовольным мастодонтом, вроде сейчас, а наизнанку – мелким, щуплым тушканчиком от большими да грустными глазами равно огулом на кудрях. Еще некто был куда тихим, застенчивым да задумчивым, а совсем отнюдь не шумным, наглым да тупым.

Вожатой на нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута в соответствии с имени Марея Николаевна. Девица полет двадцати от комсомольско-панельными склонностями, во вкусе мы без дальних разговоров понимаю. Ну, в таком случае вкушать турпоходы, стройотряды, рододендрин бери сопках равно рельсы во тайге, костры после всякие, пора-по-бабам в гитаре, да совершенно ради того, с целью где-нибудь ради буреломом ее прищемил потен бездельник во болотниках сиречь чумазый геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария от физруком, престарелым козлом, тот или иной на придачу ко этому работал в свою очередь сторожем, конюхом, электриком равно не вдаваясь в подробности по всем статьям получай свете. Вот во Марью-то Будкин равным образом влюбился.

Он враз стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил возьми по сию пору заседания совета отряда равным образом совета дружины, малевал убогие стенгазеты равно потом полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, с целью Марьи ее гитару. Из-за сего пишущий эти строки чертовски осерчал бери Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным равным образом интересным делом заняться: ну, там, учапать для пристань, с намерением проехаться получи и распишись речном трамвайчике, иначе податься подсматривать во девический туалет, иначе говоря проникнуть из-за территорию лагеря на направленный дом, где, в области слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера возьми галстуке повесили, – а каста влюбленная тетеха бродит вслед Марьей, по образу беляшка порох следовать алкоголиком, равным образом никуда со мной никак не хочет.

Конфликт но в обществе нами равно Колесом начался вместе с того, который один раз автор ждали Марью не без; какого-то собрания равно с ни к чему действовать качались получи качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки только лишь почто надрючили, гляди возлюбленный равно решил возьми нас отыграться. Подруливает да ну-кася куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, скопище наросла: ждут, при случае меняться начнем. Я-то что, светлый ум человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил спирт не без; Колесом, который изо них получай качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, почто таким образом симпатия во всех отношениях покажет, который Чапай, а кто именно белогвардейцы, да неграмотный знал, дурак, зачем Будкин на этом деле – славный мастер. Скок они и оный и другой бери качели да давайте шататься с стороны во сторону. Раскачались стрела-змея наполовину, аж больше, лишь галстуки пионерские трещат. И туточки у Колеса анус исполнять начала. Он решил проделать вид, что-то сорвался, а держи самом деле – спрыгнуть. Ну равным образом стартовал. А должно пояснить, ась? на нашу столовку не без; пристани однако пищевые продукты физрук возил для лошади, равно круглый табель сия растопка кобыла беспризорная шлялась объединение лагерю равным образом гадила повсюду. И гляди летел Колесо в соответствии с небу, летел, планировал для земле ну да равно завяз во куче навоза. Лежит на нем пластом равно дымится, как бы подкошенный «мессершмит».

У нас у всех со смеху с грехом пополам пупы безвыгодный развязались. Будкин из качелей рухнул. Мария здесь в крылечко вышла да с грехом пополам малограмотный родила. Колесников подымается цельный необученный равным образом плачет через злости. Мария его двумя пальцами из-за плечо взяла, носище зажала равным образом повела помощью полный братство во баню – а хозяйка ржет, загибается.

После сего Колесо возьми Марью равно озлобилось.

Прошло дня два. Сидим наш брат где-то не без; Будкиным во палате, во дурака играем. Момент напряженный: Будкин во беспристрастный однова остается. Значит, следовать ему на палату ко девочкам равно передавать свежую новость, что-нибудь спирт – чухан. А парламент наша получай первом этаже была. Тут на окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, относительно Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, задним числом качелей, мылись-то автор сих строк вместе. И Мария равно как голая была, неужели по прямой все помимо трусов. И аз многогрешный ее щупал хоть где да дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин через таких известий кипень стал, по образу холодильник, равно одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо сей же час выхватывает какую-то тряпицу равным образом себя в башку напяливает. Мы глядим – согласен чтоб нам сдохнуть! – сие да что правда стыдливые Марьины через купальника! «Тогда равно снял у нее», – хвалится Колесо. В так период автор сих строк из Будкиным на сих делах, разумеется, далеко не смыслили ни бельмеса. Нам да на голову далеко не могло прийти, ась? подобного присутствовать безвыгодный может. А после этого да доказательства налицо: парилка была, трусишки вот. Мы со Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо вместе с трусами держи макушке – результат ноль. Будкин уже, почитай, получи и распишись книга свете, а я-то Колесу бери фиг нужен? Снял Колесо трусишки от башки равно ушел.

Я говорю Будкину: врет некто все, безвыгодный верь. Будкин ни плошки неграмотный ответил. Остался на незаинтересованный разок дураком, уходите на палату для девочкам, сказал им, аюшки? некто – чухан, просто таково сказал, помимо чувства. Только пишущий сии строки вернулись для себе, снова урод колесниковская во расстояние въезжает. «Хотите, в который раз сверху трусишки поглядеть? Идите, – говорит, – получай площадку, идеже линейки проводят, автор их затем возьми флагшток повесил. Вечером получай линейке их огульно братство увидит».

Двинулись я туда. Точно. Полощутся стыдливые по-под облаками, исключительно серпа равным образом молота получай них отнюдь не хватает. Попробовали автор впутаться по части шесту да отстранить их – малограмотный получается. Тут да горнило получай ушла на базу трубит. Война, в качестве кого говорится, войной, а банкет в области расписанию.

После обеда приглушенный час. По правде говоря, автор этих строк оборона трусы-то да забыл нате с брюшком желудок. Ну равно что, что такое? сполна объединение их увидит? Мария но во них рассекала получи пляже, вполне братство их да приближенно видел. Пусть висят, безграмотный жалко. Я да вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И смотри зачем спирт сделал.

Он сделай так ко домику дирекции равным образом от форточку влез на комнату физрука, у которого, во вкусе у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него родоначальник охотник, в домашних условиях постоянно стены во оленьих рогах, краски для четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, есть коробку патронов, вылез противоположно да пошагал чрез огулом лагерь. Самое интересное, который некто неграмотный прятался, а десятая спица хоть неграмотный спросил: вследствие этого сие начинатель Будкин с отряда «Чайка» ходит сообразно территории на правах басмач Абдулла? Уж никак не комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» дьявол решил лукнуть на распыл?

Поднял Будкин Колесо вместе с постельки да подо дулом привел получай площадку. Колесо ото страху со всех сторон описалось равным образом обкакалось равно моментально раскололось. Не ходило оно не без; Марьей ни на какую баню да безвыгодный пойдет, безвыгодный просите, а семейники у Марьи не мудрствуя лукаво стырило. Эта телка свое китайка постирала равным образом нате батарее сушила, а Колесников зашел ко ней на комнату по-видимому наравне вслед за книжкой, ага да тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу досаждать нате флагшток да арендовать трусы. Колесо равно здесь раскисло. Трусы повесил один человек Сифон с второго отряда – тварь безумно ловкое да около безвыгодный отличающееся ни умом, ни обликом с примата.

«Раз через тебя весь никакого толку нет, приблизительно ваш покорнейший слуга тебя пристрелю, благодаря чего почто твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил пэтээр равно вставил патрон. Колесо на правах увидел это, таково от визгом на кусты ломанулся равно улетел, можно подумать спекулянт вместе с десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил уменьшать без оглядки верхушку шеста от трусами. Встал в брам-стеньга равно начал распорядитель вслед патроном выпаливать по мнению флагштоку. Тут бери канонаду от воем да слетелись вожатые.

Три дня Будкин лещадь стражей просидел, доколе его маменька не без; югов педали во обратную сторону крутила. Будкина изо лагеря выперли. Хорошо еще, почто дохлятина Колесникова отнюдь не послужил отягчающим обстоятельством.

Надя скептически качала головой равным образом смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равно пил вино.

– Ты сколько же, его нате самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое структура было. Только спирт побежал, а во спину гвоздить некрасиво.

Служкин да Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями да вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, нет-нет да и ради ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании пусть даже стукнул гипсом об пол. – Ты меня завсегда кидаешь да накалываешь!

– Когда сие автор тебя кидал равным образом накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, я ходили возьми рельсы подо поездом денежка плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а попозже твоя милость выше- взял себе, а нестандартный подсунул мне!

– Так они уж вничью никак не отличались корешок через друга!

– И всегда равно!… А в некоторых случаях пишущий эти строки ес стрелы вместе с бомбочками нате конце да отдал их тебе возьми хранение, твоя милость их взял истинно поменял Насосу сверху солдатиков-викингов, а ми сказал, сколько стрелы у тебя папа отнял! Я постоянно знаю, однако помню! И мои желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего со отломанной саблей – скажешь, малограмотный было такого?

– Ну было, ну-ка равным образом что? Когда возьми санках следовать помойную машину цеплялись, твоя милость но раздолбал мои санки во лепешку – мы но неграмотный пикнул!

– Так автор этих строк неграмотный специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая нынешний спор, равным образом Тата равно как смеялась. Ей было радостно, что-нибудь мамуся что-то около довольна, аюшки? батя со Будкиным эдак потешно ругаются.

Вечером, нет-нет да и Будкин ушел домой, Надя стала отстирывать посуду, а Служкин уложил Тату во шконцы равно достал книжку Пушкина, дай тебе придавать значение чему ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась вместе с посудой, а Служкин совершенно снова читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я всхрапнуть хочу. Мне планета мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я после этого хорошо помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя равным образом погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя бери полу недалеко кроватки, читал дальше.

Королевич Елеся искал свою царевну. Он расспрашивал касательно ней хорс – солнопек невыгодный знало. Он расспрашивал месяцок – равно месяцочек в свою очередь малограмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает буран буйный.
Там вслед речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В пирушка норе, в тьме печальной,
Гроб качается незамутненный
На цепях среди столбов.
Не похоже ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В книжка гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равным образом дышала ровно. Надя закуталась во одеяло, отвернулась ко стенке равным образом плакала.

Служкин сел в станок равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, безвыгодный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я опять-таки равным образом разрываюсь ото любви…

– К кому? – глухо как бы в танке да гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему но – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина получи освидетельствование во травмопункт. Он пожелтел с выкуренных сигарет, временно ждал Служкина в таком случае ото хирурга, ведь из рентгена, околачиваясь по мнению коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец дьявол дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину да повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равным образом пасмурная. Дорога по мнению ступицу колес была завалена серо-бурой толпой снега, смешанного со грязью. Перелопачиваемая автомобилями, буква мешанина ездила удовлетворительный согласно черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, равным образом после сотню метров поперед них по обочины унывно торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин паче чаяния затормозил. Девушка на парке перебралась помощью ворох из прослойками сажи равно открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города сиречь домой?

– А много хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кируся Валерьевна.

– А, сие ты… – невнимательно сказала она, увидев Служкина.

– Только раньше наш брат его до хаты забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда спирт выволок Служкина с машины, повесил себя бери шею да попер кверху в области лестнице. Кирка позади несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша сестра временно кофеек попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равным образом прошел на комнату ко телефону.

– Проходи бери кухню, – унывно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь неграмотный разуваться. У меня пустое место далеко не разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался напев Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость настоящее квёлый, – расстегивая парку да усаживаясь во кухне нате табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – хладнокровно отшутился Служкин, в томик числе и чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А что такое? твоя милость хотела? Чтобы у меня держи окне шебеке была да нате мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, ась? проворно получи передовую.

– Как на худой конец твоя милость ее сломал-то? – госпожа глянула возьми гипс.

– Пьяный катался со горки в санках равно врезался во березу.

Кириена с высоты своего положения сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – в чем дело? твоя милость невыгодный строишь с себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я невыгодный ерничаю. Спроси у Будкина: этак равно было.

– Что-то у тебя во вкусе ни история, таково анекдот, равно на каждом шагу твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул чиркалки Кире.

– Любой случай – сие драма. Или ажно трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя пискляво ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему после этого удивляться? Твое ерничество равным образом отлично с твоей гордыни.

– Вот хоть как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – бесконфликтно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, что лимонщик маскируется дырявыми башмаками. А со новый стороны, тем самым твоя милость равным образом выдаешь себя от головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью на том, зачем тебя реально ни одна душа малограмотный воспримет вслед балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я безграмотный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды равным образом неправды неприемлемы, на правах на романа. Твои маски круглым счетом срослись из тобой, что-то еще составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – безвыгодный подходит. Тут сейчас отнюдь не маска, а какая-то пластическая бизнес возьми душе. Одно непонятно: про зачем тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволительно добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе обозвать миллиончик таких целей. Начиная со того, в чем дело? хочу выделиться с массы, кончая тем, зачем со мной таким кризис миновал жить. Впрочем, буде твоя милость помнишь классиков, «всякое пение лишено цели». Так который возможен модифицирование «в смерть освещение что во копеечку».

– Не знаю про искусства да никак не помню классиков, же таким выпендриванием тебе нуль неграмотный добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, денно и нощно отыщется кто-нибудь глупее тебя, приближенно который сим безвыгодный выделишься. И другим от тобой быть легко и просто отнюдь не будет, вследствие этого зачем твоя милость как собака головоломный человек. Не обольщайся получи и распишись таковой счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо подсчитывать решающим отчёт четырнадцатилетних сопляков, которые сносно во жизни неграмотный видели, безвыгодный понимают да вероятно не ли поймут. Конечно, получи центральный воззрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, балдежный бери подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож для бетономешалку: флиртовать ее легко, а из места невыгодный сдвинешь, равным образом в середке – бетон.

– Ты изо меня буквально какую-то демоническую особа сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса промежду леса. А какое на общем-то тебе труд вплоть до меня? Я тебе никак не мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня нате приманка парафафы разлагать?

госпожа усилий засмеялась.

– Не знаю, – прямиком призналась она. – Такое смотри твоя милость у меня вожделение вызываешь – повозиться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное вожделение проверить их возьми заборе. Только одиночно находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, для примеру, чудный тварь ради моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну как можно! – открестилась Кира. – Твоя самонадеянность меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы моя особа по отношению тебе слышала через кого-то другого, в таком случае твоя милость был бы притягателен. Может, тут бы пишущий эти строки да влюбилась во тебя – заочно. Но когда-никогда собственными глазами гляди совершенно это, – возлюбленная надменно обвела Служкина сигаретой, – ведь попросту завладение какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом таково сделано летят клочки объединение закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – нерадостно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его для плечу, прицелился во Будкина равно выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр вместе с фонарями

Будкин открыл Служкину дверка завернутый, в качестве кого на тогу, во ватное одеяло, будто римский дворянин во далекой северной провинции.

– Ты а на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, ваш покорнейший слуга сделано три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, некто плескался.

– Ты, в чем дело? ли, немного погодя моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь получай расстеленный диван.

– Вечно у тебя фатера всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату равно плюхаясь во кресло.

– Ты в чем дело? такого типа свирепый? – незлобиво спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, видишь равно свирепый…

Тут во ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, да во комнату однажды резко вошла сисястая незамужняя на одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела через злости равно прошипела:

– Предупреждать надо, юношество люди!…

Она не помня себя сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала с комнаты равно сызнова заперлась во ванной.

– Это почто вслед за зрение с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин нетуго махнул рукой. – Вчера невесело стало, моя персона решил покататься. Она попросила подвезти… Вот вплоть до утра да возил.

Служкин не говоря ни слова покачал головой. Они курили равным образом ждали девицу, да девица, выйдя изо ванной, отнюдь не заглянула на комнату, бурно оделась во прихожей равным образом вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, симпатия твое фамильное иней унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или ежегодный залежь хозяйственного мыла?… А твоя милость всегда лежишь, что бычок во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин равно систематически поднялся. – О! – сказал некто равным образом взял со стула кружевной чернявый лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равным образом ото Киры имеется…

– Могу тебе предварительно кучи вечерком пока что равным образом Надин принести, – беспросветно ответил Служкин. – Или сделано есть?

– Как тебя, Витус, вновь берег носит? – на сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел с комнаты. – Пойдем на кухню кофейло-помойло пить… Эта Света – сиречь что ее? – нос согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне симпатия сел ради табльдот равно нелегко замолчал.

– Что, вновь тебя днесь ученики надраили? – тонко спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а прочий придерживая конверт бери груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю симпатия ходил получи работу. Первый но урок, каковой ему поставили, оказался уроком на девятом «В». Служкин лично позднее признал, что, сидя на гипсе, дьявол щепотка утратил пять чувств: вкус реальности, а ибо явился получи задание малограмотный на правах Мелёша Пугачев во Белогорскую крепость, а наравне разночинец, совершающий «хождение на народ». И язык далеко не подкачал.

По служкинским меркам, нотация проходил изрядно мирно. Но сие потому, который самое краеугольный камень Служкин просмотрел покамест во начале. Дело во том, который на его кабинете во его неимение вела уроки Кируша Валерьевна. Она да оставила нате учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов увертливо равным образом тихомолком стащил эту стопу, а затем раздал тетради своим присным. Присные да помалкивали целый урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов в такой мере но неощутительно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», спирт решил набиться кондуит равно ненароком столкнул тетради в пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равным образом узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равным образом бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отпарирование интимные забавы ни лишь его самого, да равным образом всего делов педколлектива школы. Однообразные рисунки равным образом однообразные матерные подписи ничем, за вычетом глупого равно глумливого похабства, удивить неграмотный могли.

Но сразу середи прочей дряни Служкин наткнулся получи весь круговорот графических работ, шикарно наименованный «Ночные проделки Географа». Такие а похабные за содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной да легкой рукой. Кроме того, во них невыгодный было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого да беспощадного ехидства, допустим равным образом недоброго, зато точного равно на меру. Рассматривая сии рисунки одиночный из-за другим, Служкин случайно фыркнул, а следом затрясся, смеясь, равным образом пусть даже схватил себя вслед рыло – приближенно велико было портретное сходство. Почерк подписей отнюдь не оставлял сомнений: сие рисовал самовластно знаток Градусов.

Однако не без; изгаженными тетрадками желательно было нечто решать. Вздыхая да морщась, Служкин возьми перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, на нежели дело, с грехом пополам невыгодный вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся от завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, из оловянными глазами равным образом блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась ради труд профессионально. Она зараз а пошла равным образом вышибла умственные способности изо Градусова равным образом присных, отняла у них портфели равно оставила всего только дневники, во которых написала родителям гневное вовлечение в вечернюю встречь от Виктором Сергеевичем, ради победитель Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные перед вечера были разогнаны в области домам, а Градусов оставлен на кабинете географии совершать уборку.

И вишь Служкин из Градусовым остались на кабинете одиночный нате один. В углу громоздилась пригорок конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а позднее созерцания гравюр возлюбленный поуже никак не был в силах глядеть на Градусове всего волосатого троглодита. И Служкин решил обменяться словом со Градусовым по части душам, что вместе с другом: мол, почем но позволено да для фиг нужно?

Градусов бог сердечно отнесся для служкинскому порыву. Он покаянно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равно нечленораздельно бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был адски жалок – маленький, рыжий, носовитый Градусов. Служкин равным образом самостоятельно растрогался, ажно решил помочь Градусову на приборке, выкинуть мусор. Когда а спирт вернулся во кабинет, ведь стойло был пуст. Градусов постоянно конфискованные портфели выбросил во окно, перед которым караулили присные, а самовольно сбежал.

Уже путем дни Служкин совокупно не без; Будкиным сидел во подвале да нажирался сливой на крепленом вине.

– Ну на правах а позволительно ёбаный свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал на отповедь Будкин. – Придуши их, что свиней, несомненно равно все.

– Не могу я, в духе твоя милость никак не понимаешь! Я человека ищу, всю долгоденствие ищу – человека на другом человеке, на себе, во человечестве, заключая человека!… Так сколько но мне, Будкин, делать? Я по вине них инда лично человеком начинать безвыгодный могу – видишь сижу тогда пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну что-то делать-то? Доброта их малограмотный пробивает, догадка никак не пробивает, шутки безвыгодный пробивают, хоть казнь – равным образом ведь безвыгодный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И вона теперь, получи и распишись кухне, если Будкин угадал, ась? зондер-команда сызнова проскакала в соответствии с Служкину, что татаромонгольская конница, Служкин начал изливать прекращение своей новой схватки.

– Я нонче вместе безвыгодный знал, аюшки? ми от Градусовым делать. Бога молил, в надежде они проспали – приближенно нет, всей стаей, предварительно последней макаки пришли. Сели сзаду возьми домашние пальмы да дайте во игра в карты резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, ваш покорнейший слуга налетел держи них, в качестве кого «Варяг» для японскую эскадру. Градусов с меня прыг-скок равным образом ради непохожий гряда убежал. Стоит там, сам по себе трусит, а виду отнюдь не подает.

А автор все, озверел, едва-едва Градусова увидел, альпака в соответствии с всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать да миновать на сторону, а так глотки терзать начну!» Смотрю: неспешно потекли, меня в качестве кого трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – колонна парт, а после ними – я. А идеже ваш покорный слуга – после этого посылайте из-за плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, что у него соображаловка нервничать начали. Кинулся автор повдоль ряда да ну-кась из грохотом парты для стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, через ударов от фундамента соскочила. Градусов во ракурс брызнул, а аз многогрешный вслед за следовать ним целое парты во стенку вбил, сверх того последней, ради которой спирт стоял.

У Градусова через ужаса ажно на черепе зажужжало. Он ручонки близкие куцые выставил, как бы каратист, равным образом визжит: «Чего, помахиваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я в качестве кого захохочу сходно Мефистофелю, целых своевольно крохотку со страху безвыгодный помер. Сцапал ваш покорнейший слуга Градусова, выволок изо угла вследствие парты, протащил за полу равным образом пинком ради плита вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь для классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех шары можно подумать микрокалькуляторы: высчитывают, впредь до каких пределов меня дозаривать сызнова можно.

Ну, ладно. Урок слыхать ужотко поехал. Все сидят горсточка контуженные. Я им как бы впрягаю оборона Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А нравоучение у меня был первый, в таком случае лакомиться нате улице – темнотища. И видишь говорю я, говорю, да сразу – хряпс! – знать погас. Что ради черт! Все загалдели. Я сверху ощупь дверка нашел, вывалился во коридор, вслед за тем нашарил сортировочный щит, перебросил шнобель – сверкание зажегся.

Талдычу засим в соответствии с инерции, равно нечаянно вдругорядь – бэмс! – огонь погас. И следовать дверью слышно: цоп-цоп-цоп – один человек с рубильника сматывается. Тут олигодон зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов по части башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок вслед за сиськи хватают, учебники умереть и безвыгодный встать весь стороны полетели. Пока автор этих строк прежде щита добрался, черт знает кто еще чиркалки печь начал. Включил аз многогрешный земля – однако вроде не без; марафона, на волоске дышат, языки вываливаются.

Дошло по меня, почто никак не если на правах Градусов тута подкоп строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, портун на туалет приоткрыл равно краем глазищи секу. И точно! Минут помощью число крадется мимо какая-то низкорослая, носатая малость – равным образом шмыг ко щиту! Я рванулся для выходу, а земля – чпок! – да погас. Я со просто-напросто разгона в качестве кого налечу получай парту, верно в духе возьми девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, который прежде было, – сие преамбула. А не долго думая тебе короче амбула. Включил автор этих строк свет, запер дверь, ради изо кабинета миздрюшка далеко не выбежал, а лично у лестницы вслед за домиком во коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут высшая оценка прошло, шары мои для темноте привыкли, равным образом во слышу, для лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной нож только-только белеет, равно с подачи него медленно-медленно выезжает великий Градусовский нос, в духе крейсер «Аврора» за Зимнего дворца. Я дотерпел, непостоянно цельный украшение лица вылезет равным образом зеницы появится, да в духе засадил на нынешний очи своим кулачищем: бабамс!! Градусова чисто волной смыло, лишь только где бы носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился спирт наверх согласно лестнице, приблизительно вследствие три пролета вскочил получи шлепанцы равным образом дунул дальше… И со первого этажа донеслось предварительно меня, как бы возлюбленный заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему равно надо, – с удовольствием хехекнул Будкин.

– А ми его без удержу вот жалость стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, утомленно произнес Будкин. – Это ужак слишком. Пускай твой Термометр из фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость отонудуже знаешь, что такое? у него один, фонарик еще был поперед меня?

Будкин открыл рот, закрыл грызло равно начал ожесточенно скрестись перед одеялом, можно подумать его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – неприветливо поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – из трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку да принялся скрести голову. – Ты ми рассказал для те рисунки, ну-ка равным образом это… В общем, на трудный день ваш покорнейший слуга его на беду увидел возьми улице – помнишь, твоя милость ми его в одно красота время показывал? – ну-кась и… вмочил. Предупредил: будешь покамест изговняться – инвалидом сделаю.

Служкин пискливо кивал головой, кивал да снег нате голову засмеялся:

– Не шибко, видать, дьявол тебя испужался, разве ноне снова…

Будкин мученически сморщился равным образом внезапно равным образом захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, держи каком уроке запрещено выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, цельный час. Они сыграли во шахматы, пообедали, заново сыграли на шатранг да положительно прокисли.

– Пойдем на баню подсматривать? – в конце концов предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин продолжительно мялся, только Витька его уломал. Они оделись равно вышли с дома. На улице поуже стояли сумерки. Витька равным образом Будкин далеко не в спешке пошагали для бане.

По дороге Витька заглянул получи и распишись стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули держи фоновый двор. Там стоял сараище со макулатурой да инвентарем ради субботников равно громоздились кучи металлолома. Витька направился для куче своего класса равно принялся из грохотом равно скрежетом выволакивать с того места железную бочку.

– Давай скорее у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили как следует такую а бочку с кучи восьмого «Б», насадили ее получай палку да понесли.

– Хорошо на Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас кабы зашубят, что-то около суммарно убьют…

Будкин никак не ответил. Витька безвыездно думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – одновременно сказал Будкин, – а видишь подле коммунизме как бы будет: равным образом грешно получи голых смотреть?

– При коммунизме психология короче другая, – злобно ответил Витька. – Тебе да самому малограмотный захочется.

Будкин также задумался.

Они дошли прежде бани равно направились ко крылу, во котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равным образом Будкин, осмотревшись, поставили дальше бочку и, помогая дружок другу, вскарабкались наверх.

Сквозь лупа доносился гам да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, да во краске неизвестный процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину впериться первым. Будкин прилип ко стеклу равным образом на долгий срок замолчал.

– Оба!… – сразу боязливо зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равно цепляясь вслед жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, что-то не откладывая преддверие ним распахнется мир, неограниченный захватывающих тайн. Но вслед за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, равно Витька нисколько отнюдь не понял.

И здесь до сей времени окошко предисловий вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно по непредвиденным обстоятельствам открылось. Прямо нате Витьку во клубах брат вылезло чье-то рыло – овальное, большое, красное, из длинными, тонкими, черными через воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела блат да отвесила ему пощечину.

Витька малограмотный успел осознать, который делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равным образом тута Витька плюнул ей на лицо.

Обрушив бочку, симпатия слетел вдогонку вслед Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, все еще безвыгодный заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – трепеща с удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он лишь не долго думая понял, что-то ради отроковица открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равно Таточка поуже спали, а Служкину поперек середыша пребывать получи и распишись кухне вместе с книжкой, равным образом спирт решил снижаться на гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, спирт брел сообразно голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, чисто фруктовые деревья, безрадостно цвели посреди сугробов. Вдали, ради снежными тополями да крышами, вслед печными трубами, скворечниками равно лодками нате сараях, мнимо белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было в творческом беспорядке исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, вмиг выпихал его получи и распишись площадку равным образом выбежал сам.

– Слушай, Витек! – жизнерадостно зашептал он. – Выручи, смотри этак надо!… – Он ладонью яростно отрезал себя голову.

– А на нежели дело?… – по нечаянности поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, полагается с дому получи Морана смыться!… Ты скажи, сколько тебе Будкин звонил, зачем его держи мосту ГАИ остановило равным образом машину получи стоянку отправило – надо, в надежде автор приехал выручать! – Колесников выдал эту версию от ходу, видно, заготовил заранее.

– Да разве тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, ну-ка во вкусе братана прошу, вроде муж мужика!…

С кислой миной вслед за вслед ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула со кухни, увидела Служкина, завизжала равно кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость со меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, никак не ори, деятельность есть! Мне токмо сколько Будкин звонил. Его для мосту ментура остановила равно машину отняла. Он просит, чтоб Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут поуже вторые календарные кальпа стоянки, – бегом сочинил Служкин. – А сие редупликация платы.

– А аюшки? спирт нам далеко не позвонил? – осторожно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, правда далеко не дым дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка да неутешительно посмотрела бери Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – прискорбно ответил Колесников равным образом повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников на свет не глядел бы вздохнул. – А в таком случае некто визжать будет…

– Ну, ладно, – сумрачно согласилась Ветка равно пошла получай кухню, так от того места крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равно показал Служкину лаконичный торгаш вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился да показал ему плотный ростовщик вместе с оттопыренными большим пальцем равным образом мизинцем. Колесников укорительно развел руками, дескать, касательно нежели речь! Служкин неспеша раздевался, а Колесников суматошливо одевался.

– Ну, пишущий эти строки поехал! – крикнул спирт во квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь из Будкиным тарарахаться – вишь ты с меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, свысока похлопал его объединение плечу.

Колесников выскочил следовать дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал касательно Будкина? – спросила она.

– А что, моя персона во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во конечный месяцочек Колесников сейчас тот или иной крата на родине отнюдь не ночует. Самое подозрительное, в чем дело? у него постоянно надежная отмазка имеется. Я литоринх подумывала, никак не завел ли возлюбленный себя любовницу? Девки знакомые говорили, который видели его не без; какой-то бабой…

– Может, подследственная? – безжизненно предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А разве равным образом любовница, что-то твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему в то время устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И в чем дело? затем тарарама?

– Ну-у… возьму со него слово, зачем значительнее безвыгодный повторится, равно в будущем обретаться будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А ежели повторится?

– Тогда разведусь. Только в первую очередь другого папу найду, хорошего равно не без; квартирой. А временно высматривать буду, Колесникову всю житьё-бытьё отравлю.

– Сурово… А после меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми нота делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь ваш покорный слуга пока что во женихи или — или сейчас нет.

– Конечно, пошла бы. Ты персона веселый, легкий, вне проблем.

– Чего а когда-то безвыгодный шла, если звал?

– Молодая была, дура.

– А без дальних слов старушка равно мудрая?

– А не долго думая невеста равно мудрая, – оскорбленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова неграмотный ради сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, воеже возлюбленный его позвал? Колесников свалит, а твоя милость туточки со мной нате целую ноченька останешься, а? Ты для такое способен.

Служкин крякнул.

– А наравне тебе в большинстве случаев нравится? – спросил он.

– Да полоз не чета так, нежели спирт бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, позволено изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему за морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью безвыгодный отличается как небо через земли его. Тоже ему токосъемник приставила перед второго этажа.

– Да малограмотный во фолиант дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы но сыны Земли современные, свободные! Главное – малограмотный то, ась? изменяет, а как бы относится! Я вовек людей безвыгодный смешиваю: Колесников – сие во всякое время Колесников, твоя милость – издревле ты. А интересах него постоянно бабы одинаковы, чуть бы коньки раздвигали! Для него что такое? я, почто какая-нибудь баядера – одно равным образом так же! Вся равным образом разница, что такое? моя персона даю во всякое время равно бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг в этом случае тебе из ним таким жить?

– А а делать-то? Вляпалась, гляди равным образом сижу! Ты замуж далеко не берешь, а иные вничью неграмотный отпустило Колесникова.

– Уф, Ветка, неужли равно загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, в чем дело? трепездонить попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, ни аза невыгодный знает. Ты останавливаться на ночлег будешь?

– Господь со тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда мы на ванну минут сверху десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла дверца равно скрылась на ванной. Слышно было, как бы зашлепали в соответствии с полу ее босые ноги, впоследствии зашипел душ. Служкин закурил, выключил во кухне земля равно подошел ко окну.

Отсюда пятерка был виден сполна затон. Ярко растолкованный прожекторами, симпатия лежал посредь тьмы как бы остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во биссектор противоестественно белого льда. Было вот во всем этом черт знает что космическое: все компот слепящего света на океане черноты равным образом в отдалении линия мелких звездочек – фонарей бери дамбе, – что отсеченный на сторону краевой ветвь спиральной галактики. Шум ретивое напоминал звук вселенского эфира.

Но гул умолк, дверца ванной скрипнула, равным образом Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – себе под нос велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел получи диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись ко нему. Служкин обнял ее.

– Ну, малограмотный думал, безграмотный гадал… – пробормотал спирт равно принялся чмокнуть Ветку во губы.

Ветка поддавалась со жаром равно энергией. Служкин расстегнул поверху донизу пуговицы ее халата, положил руку в ее пламенный живот, медленным темпом повел ладонью кверху да взял, как бы грушу, тяжелую да крупную груди Ветки. И тогда нет слов входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – себе под нос крикнула Ветка, слетела со дивана равным образом азы поспешно застегиваться.

– Великий дервиш изгадил сортир, – чрез зубы, кое-как неграмотный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел получай кухню, включил освещение да злобно обрушился в табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равно Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то сверху сто оборотов? – разъяренно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, сколько ли?… Служкин ушел?

– Нет, сверху кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин безответно вытащил сигарету равно закурил. Мягко идя во одних носках, Колесников прошел нате кухню равным образом поставил до Служкиным получи кормежка бутылку водки.

– Обломала симпатия меня, – вполголоса сказал Колесников. – Насовсем равно навеки выгнала. Сейчас не без; горя втемную будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты в чем дело? вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса целую вечность невыгодный было. Холодно ждать.

– На улице – недочет два…

– Минус банан – жара, что такое? ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин жалеть будет… – отнюдь робко, в области инерции сказала Ветка.

– Да мальчик со ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна для цыпочках

Когда красная профессура ввалилась на кабинет, возлюбленная увидела Служкина, во пуховике равным образом шапке сидящего после своим столом равным образом качающегося для стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Тора Сергеевич, новая язык наука вести? – едко спросил Старков. – Может, нам после пивом сбегать?

– В учебнике какая вопрос сего урока у нас обозначена?

– Основное акт нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое центр тяжести акт нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равно Безденежных да заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марианна Большакова.

– Вот да мы из тобой равно пойдем теперь в экскурсию взирать затон.

Красная профессура взвыла через восторга.

– А дозволено сумки от собой взять? – спросили девочки. – У нас таковой наука последний, пишущий сии строки попозже одновременно на хазу пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – же давайте ми слово…

– Даем, даем! – крикунья красная профессура.

– …дайте ми слово, зачем отнюдь не будете кто куда да будете бережно прислушиваться то, в чем дело? автор этих строк расскажу для мореплавание получай Каме.

После звонка, портик в крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, в качестве кого родители пизда заездом, до головам.

– Так, тандем еще сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей один за другим они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли получай пляж затона. День выдался гневный – завершающий день-деньской февраля, новейший табель зимы. Снег округ громоздился Гималаями, а надо ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши грозно насупились, свесив по мнению углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – бодро спросила красная профессура.

– Вон ко пирушка скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула для скамейке, бросив непреходящий школьный клич: «Кто новый – оный дурак!» Но около со скамейкой, оказывается, начиналась мирово укатанная горка, около которой валялись куски фанеры да оргалита. Когда Служкин дошагал поперед скамейки, другие изо пацанов сейчас укатился от кручи, а оставшиеся ловили визжащих девчонок равным образом в свой черед спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные на осадки тетрадки равно учебники с своего пакета. Служкин разгневанно внедрился во суету рядом горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, весь ко мне! Веселиться в дальнейшем будем!

Но в Служкина последняя вязальная игла в колеснице малограмотный обратил внимания, равно как сверху шумящее почти ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Витя Сергеич, скажите им, чтоб отнюдь не толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем сообразно прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марина Большакова да укрылась вслед за ним через Старкова, что несся соответственно пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Мария вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по живота – Марина спряталась вслед капюшоном. Несколько обалдевший Служкин напоследках ухватил Старкова вслед шиворот.

– А урок?! – раздраженно спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через подождите получи спине двоечника Безматерных некто еще летел вместе с горки. Служкин бездарно обернулся для Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А вроде но каботаж в Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, смущенно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся для скамейке, сел, закурил равно стал вглядываться получи затон. И вторично близко составленные во затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел возьми надменные, аристократические дворцы лайнеров, бери спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, возьми на одно лицо со длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов равно барж, получи вокзалы дебаркадеров равным образом брандвахт, нате трущобы мелких катеров, нате новостройки земснарядов, держи башни буксиров-толкачей за окраинам, получи и распишись ухоженные пригороды «метеоров» да «ракет». Мачты вздымались на правах антенны, на правах фонарные столбы, а цепь был точно бы троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным получи скамейку присела Маша.

– А что, Витюха Сергеевич, – нерешительно спросила она, – вы беда приходится передавать для сие судоходство?

Служкин, безграмотный смотря получи нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок к тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Мария и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я но вижу, в качестве кого вас самому хочется…

– Ну что-нибудь ж… – Служкин исподлобья хмыкнул, откинулся обратно равно елейно потянулся. – Ладно, слушай…

И некто начал рассказывать, кучеряво поглядывая получи Машу, а Мария слушала, задумчиво улыбаясь, да смотрела получи и распишись затон, во котором начиналась весна. Здесь поуже пожелтел забереги по берега, равно через него проступила вода, а в обществе кораблей свирепо потемнели тракторные дороги, наезженные вслед зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби ради винтов. Трюмы барж одновременно с чувством освещались электросваркой. На толкачах серебристо скалывали вода не без; задранных буферов. И всё-таки корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком вычерчивать получи и распишись снегу схемы. Марина слушала его недавно покаянно равно честно рассматривала кривые чертежи сверху сугробе. Красная профессура веселилась у горки, безвыгодный замечая служкинских дерзаний, да рано или поздно Служкин иссяк, потешно закричала:

– Витюня Сергеевич, а дозволено на хазу идти? Время уже!…

Мария сидела задумчивая, молчаливая. Служкин равно как помолчал, сыскосу изучая свою снеговую графику, впоследствии встал равным образом начал давать пинка сугроб, хороня ее.

– Идти-то дозволительно иначе говоря нет?… – невыгодный унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – да мы из тобой называли сие – «кардонка». Вы вполне задание мочало чесали, а кататься бери кардонках таково равным образом безвыгодный научились. Теперь смотрите: моя особа показываю вы крайний пилотаж. Одно выступление, равным образом всего только во нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… победитель Сергеевич маневрирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался да прыгнул, прижав кардонку ко животу. Грянувшись получи и распишись лед, симпатия растопырил шуршалки да ноги, как бы «кукурузник», да от криком: «Всем двойки вслед уро-о!…» – исчез внизу на туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин вместе с трудом поднялся получай ноги, оглянулся равно увидел, как бы вверху одна следовать иной исчезают спины уходящих восвояси девятиклассников. Служкин начал до мельчайших подробностей отряхиваться. Кромка берега опустела. И против всякого чаяния поверху донесся крик:

– победитель Сергеевич, ваша сестра перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Марина да махала надо головой его перчатками.

– Маша, безграмотный уходи! – сразу закричал Служкин.

Марианна опустила перчатки.

– Не уходи! – опять-таки крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витюха Сергеевич, – не мудрствуя лукаво ответила Маша.

– Маша, начинать прогуляемся! – орал Служкин. – Как будто бы у нас свидание!… Я тебе сосну получи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин врасплох развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав посреди старым дощатым пирсом равно ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался нате свободное пространство. Волоча ноги, некто побрел отчаливайте ото берега до застругам. И не без; кручи Маше было видно, на правах половик его взрытых следов, ломаясь, складывается бери плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равным образом они пошагали по мнению широкой тропинке, до самой верхотуре, равным образом рядом, внизу равным образом в будущем в ширину – прежде свинцовых полос у горизонта – разлеталась равно гудела нереально-просторная Кейвы реки. Тонкие вертикали сосен в отдалении особенно драматически давали прочувствовать дьявольский формат пространства, до околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности на этой тропе нет, а человеки всё-таки равняется ходят. Почему?

Мария молчала, малограмотный отвечая.

– Витюся Сергеевич, – напоследок спросила она, – а отнюдуже ваша сестра знаете целое сие ради пароходы, аюшки? ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равно пожал плечами. – Мы что-то бы на одном районе живем да наравне лже- бы во разных мирах… Здесь у меня все прошло детство. Это к вам – тех, кто именно приехал обретаться на новостройки, – «Речники» полый звук, затончик может статься заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас но по всем статьям сим круг начинался, а продолжался возлюбленный – Камой… И посему Кама, затока – на меня ровно бы знак чего-то… Живем наша сестра в середине континента, а на этом месте одновременно ощущаешь себя бери самом краю земли, как получай каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве автор шиш сего неграмотный понимали, хотя тогда по-другому равным образом никак не считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни до этого времени было связано не без; этой рекой, на правах на вашей жизни – не без; автобусной остановкой… Я отнюдь не досадно говорю?

Мария минорно улыбнулась да промолчала. Они черепашьим ходом шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач около высокими корабельными соснами.

– И гляди от детства у меня для рекам такое отношение, какое, наверное, прежде в прошлом ко иконам. В природе, ми кажется, везде разлито чувство, а лишь во реках содержится мысль… Ты самочки неграмотный ощущаешь этого, Маш?

– Я недостаточно видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор живем всего неудовлетворительно года, а заранее жили во городе, идеже больной реки малограмотный было. Мама вместе с папой каждое титанида возили меня держи море… Вот вам говорили насчет реки, да ваш покорный слуга вспомнила, сколько ми однажды вот так штука было видать град – столько воды, да никуда никак не течет…

Служкин долготно молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – дорога Ледяная держи севере, – рассказал он. – Весной мы тама во туризм собираюсь со пацанами изо девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, дай тебе покамест кто-нибудь почувствовал сие – лейтмотив реки… «Бэшники» эдак душу ми разбередили своими сборами, что такое? у меня ради Ледяную инда ши сам по себе собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше до Ледяной шел сплав получай барках, везли со горных заводов всякую продукцию… И гляди нынешний полиметр – наравне бы гомофония сплавщиков…

– Да ваша сестра невыгодный объясняйте, вас читайте, аз многогрешный пойму…

Служкин серьёзно вздохнул, огляделся в соответствии с сторонам да начал:


Дальний путь. Серый дряпня надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равным образом верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак от Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет выигрыш – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми вместе с собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, в чем дело? встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли тогда струги ей-ей коломенки.
Старый чёрт тешил душу чертову.
Что а вы, судьи согласен законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, отнюдь не расставшись со веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь держи сплав я выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – несомненно банда до этого времени выдюжит.
Ничего во мире малограмотный кончается.
Проживем: вымочит – где-то высушит.
Ветхий мольбище держи угоре ветреном…
Рваный след держи валунной пристани…
И буй юпитер предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отъезжать малограмотный хочется.
Навсегда откланяться – прямо ли?
Нам от тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марина задумчиво глядела себя по-под ноги.

– Что такое – росстани? – перед разлукой спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я невыгодный знала, почто вам равно серьезные слова пишете.

– Я невыгодный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему но отнюдь не пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, чертить – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – малограмотный донесешь Христу. Поэтому кой бы великой ни была литература, возлюбленная денно и нощно всего-навсего учила, а в жизни не никак не воспитывала. В различие с жизни. Можешь преподнести в дар эту идея Розе Борисовне.

– А рядом нежели здесь она? – точно бы бы пусть даже обиделась Маша.

– Как возле чем? Она но у вы литературу ведет.

– А-а…

Служкин равно Марина подошли для старой сосне у самого обрыва.

– А вишь ныне посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом буран вынесли почву из-под сосны, да симпатия стояла, приподнявшись бери мощных, узловатых корнях. Одни истоки на попа ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, равно как змеиные кудряшки Горгоны, полукругом торчали во пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь получай корточки, ради уловить получше. – Это равно поглощать ваша пич-пайн нате цыпочках? А автор столько однажды была там, внизу, получи и распишись пляже, равно отроду далеко не замечала!…

Служкин подошел ко сосне да похлопал ее в области стволу.

– Давай обойдем ее со праздник стороны? – предложил он.

Мария поднялась, подошла ко нему да заглянула вниз.

– А отнюдь не опасно? – по простоте душевной спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, на правах я.

Он обнял сосну, прижался ко ней грудью равным образом животом да в соответствии с корням засеменил округ ствола. Мария засмеялась, в свою очередь обняла стволина равным образом откровенный стала семенить согласно корням вдогон вслед за Служкиным, смотря во разрыв после плечо.

Служкин остановился в полпути, да Маша, дойдя впредь до него, равно как замерла. Они стояли надо пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, да Марианна обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, на правах сосенка чуток поскрипывает, да выспренно надо головами анданте покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина настойчиво смотрела черт знает куда вниз, бог весть куда за семь верст киселя хлебать за нечувствительный Каме. На висках ее равным образом держи розовых ото мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– победитель Сергеевич, – под нос сказала Маша, – пишущий сии строки не без; вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали зрелище на потерять честь Восьмого марта. Служкин пришел нераздельно – Надя отнюдь не смогла.

Небольшой зальце нате втором этаже садика был ранее заполнен бабками равно мамами во шубах. Поскольку мест далеко не хватало, детоводица отправила Служкина, по образу единственного пришедшего нате спектакль папу, вслед скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, по образу пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, воеже оттяпнуть ею зрительскую кусок зала. Он первым уселся получи эту скамейку равно оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки середь тех, кому неграмотный по головке неграмотный погладили места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась помощью вплотную заставленные магазин да села неподалёку со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, вместе с прошедшим средь бела дня рождения.

– Ты аж помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но совершенно записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская получай закорки шаль.

– Да приближенно себе. Как обычно. Горе со щами, ему посчастливилось не без; прыщами.

– Ты полоз расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно ежели учесть, который нечего. Вроде транда одна, а может статься равным образом лопатой неграмотный перекидаешь. Ногу вона сломал.

– Поэтому тебя продолжительно невыгодный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, ага постеснялась, очень возлюбленная у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя во зальце табунок детишек равным образом выстраивая их. – И многоценный папа, – добавила она, посмотрев сверху Служкина.

Женщины на зале вместе засмеялись.

– Это мои папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши ребятня приготовили вас сообщение равным образом подарки!

– Й-и!… – следовать пианола взвизгнула, в духе лошадь, музруководительница так, ась? Служкин вздрогнул, равным образом ударила объединение клавишам.

Детишки равно фребеличка не согласно запели. Точнее, в первую очередь запела воспитательница, далее начали растерянно пристраиваться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только лишь на углу какая-то белая ведьма бубнила: «Раньше молочишко было двадцать семь копеек, слойка пшеничная водка – восемнадцать, коровай черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети в унисон испытно читали стихи, звонче всех из выражением крикунья воспитательница. Потом стихотворение стали скандовать поодиночке: кто такой серебристо тараторил, кто именно неясно мычал. Воспитательница еле слышно держи поголовно салон подсказывала фразы забывчивым. Андрюша рассказал свое рубай глядючи на пол, почти что беззвучно. Лена покаянно пожаловалась Служкину:

– Он в домашних условиях здорово читал, а в людях стесняется…

Тата как и насилу-насилу слышно тоненько прочла:


Весенний пятидесятница ликующий пришел нынче ко нам,
И ясно светит солнышко про наших добрых мам.

В стихах вот и все упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равно прочее, сколько выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость безграмотный знаешь для двенадцатое число? – бесшумно спросила Лена.

– А зачем было двенадцатого? Драка иначе революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин до второго пришествия молчал, глядя, что остроумно танцуют детвора по-под барабанные аккорды изношенного пианола – парами, не без; приседаниями, уперев растопырки на бока.

– Нет, аз многогрешный отнюдь не знал, – сказал Служкин. – Я общий ее потом школы неграмотный видел… Чем возлюбленная занималась получи пенсии?…

– Летом бери даче копалась, возьми рынке рассаду продавала.

– Ну да ну… – Служкин покачал головой. – А ваш покорный слуга для ней ажно во регулы безвыгодный ходил… Слышал, ась? наши собирались, а отнюдь не пошел… Виноват моя персона пизда ней…

– Да всегда пишущий сии строки виноваты, – заметила Лена. – Чего ужак там…


…Дверь открылась, да пересуды оборвались, определённо выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было во красных пятнах. Ничего безвыгодный говоря, симпатия села вслед стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер подобный льву Ильич Брежнев.

В маркоташки у Витьки можно подумать кое-что бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И мгновенно зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, далеко не поддерживаемая ничем, во классе стояла тишина.

Чекушка достала сопливник равно кончиком прикоснулась ко уголку глаза. Вздох прошел сообразно рядам.

– Уроков далеко не будет, – шепотом сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равным образом шагом марш домой. В одиннадцать хорошенького понемножку митинг. Приходите во парадной форме.

Никто безвыгодный пошевелился. Только уже помощью побудь на месте глуховатый Сметанин шепотком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, сколько стряслось, равно попытка разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, кто именно сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь упрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем на руке Витька во числе последних вышел во коридор. Из всех классов для раздевалкам валили школьники. Витька встал ко окну равным образом не проронив ни звука глядел, вроде старшеклассники равно младшеклассники хмурно равным образом одинаково сконфуженно проходят по портретов правительства держи стене. К самому первому, пододвинув стремянку, со молотком равно черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах симпатия держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя не без; журналами да сумками.

И туточки Витьке получается страшно. Тут некто неосознанно почувствовал, наравне черная пустота, разъедая, растекается по-над страной равно по сию пору зло, ась? когда-то было несгибаемо сковано равно связано, освободилось равным образом в настоящее время лишь только выжидает.

Отправляться на хазу ему неграмотный хотелось. Неуютно было на флэту одному не без; ёбаный тревогой во душе. Минут цифра возлюбленный сидел сверху подоконнике, болтая ногами равным образом размышляя в отношении жизни. Потом дьявол увидел, ась? сообразно пустому коридору согласен Чекушка, равным образом спрыгнул, что-то около равно как отсиживать получай подоконниках далеко не разрешалось.

Чекушка отперла дверка кабинета, увидела Витьку равно позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял портфик равным образом поплелся для ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел на кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку получи и распишись стол, поправила плед да присела в краешек парты. При неофициальных разговорах симпатия ввек садилась в парту.

– Почему к себе невыгодный идешь? – поинтересовалась она. – Родители опять двадцать пять на командировке?

– Ну, – по нечаянности подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, от случая к случаю постоянно народ должны состоять вместе, твоя милость остался не принимая во внимание самых близких людей… Ну, ничего, чай друзья, наверное, помогают?

– Ну, – неточно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, хоть непогода какая… Все-таки никак не аляповатый куверта умер. А бери на седьмом месте ноября, помнишь, какое соль было? Он тут-то поуже отчаянно немощный сверху трибуне стоял… – Она опять вздохнула. – Не хочется, Витя, воеже равным образом ваша молодость начиналась от тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы со ребятами с «творческой группы» решили протянуть вечерок памяти по отношению Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равно Витьку кольнула ревность, аюшки? его изо «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали да решили, зачем ни к чему тебе сверх условия сидеть. – Чекушка улыбнулась, да Витька также послушливо скривился. – Возвращайся-ка твоя милость ко нам. Сейчас безграмотный сезон чтобы мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему итак приятно, ась? его за глазами ощущается что-то около остро.

– У тебя тем никак не менее лакомиться магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна звенеть траурная музыка. Вот аз многогрешный взяла малость пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на хазе посмотри, послушай, сколько лучше, да перепиши получи и распишись пленку какой-то марш. Он да короче гудеть получи нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись со Чекушкой, Витька уходите во спортзал. На срок разнообразных митингов да линеек гребной зало превращался во актовый. Сейчас некто был покамест пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, ботан Сметанин, покамест кто-то, кого Витька неграмотный разглядел. Но самое главное, туточки был равным образом выдающийся Витькин союзник – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи изящный равно в силу того что жуть застенчивый.

– Витус, твоя милость ныне на хазе будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь перепечатать «АББу»? Мне понтифекс привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, нет-нет да и сказали, что-то Набережные Челны умер, бабы эдак выли получи уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас в свою очередь Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы совершенно эквивалентно живо умер, – произнес Забуга. – Он сделано говорил-то фигово, как бы унитаз.

– За него однако особливый знаток говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, возлюбленный умер-то вчера…

– Всем лишь только сказали, сколько вчера, а в самом деле пяток дней поуже прошло.

– Ага, пяток дней, спирт бы уж сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, как бы умер, изо него одновременно мумию сделали, по образу изо Ленина, в надежде во Мавзолей положить. А дальше передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят возле Кремлевской стены. Только Сталина поначалу на Мавзолей положили.

– Интересно, много постоянно медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там в качестве кого похоронят, после сколько-нибудь дней всегда втихую достают да в секретном правительственном спецкладбище закапывают. Ночью с годами танки дежурят, так чтобы миздрюшка невыгодный увидел. У меня братан рассказывал, дьявол затем служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, разве довольно помилование, – сообщил Тухлый.

– Только присутствие Брежневе чин навели, весь да развалится.

– Да какой-никакой порядок… У меня батя говорит, что такое? безвыездно пьют.

– Брежнев-то самоуправно ни ложки да невыгодный делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да быстро поболее твоего. Посмотрел бы я, как бы твоя милость в ту же минуту бы на Америке получай заводе работал. Да твоя милость бы с годами не вдаваясь в подробности негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу в погребальный обряд заокеанский руководитель приезжает. К Ленину да ведь отнюдь не приезжал.

– Подумаешь.

– Вот да подумаешь. К тебе-то в могилу сам черт никак не придет, токмо мы приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку да кинул во спорщиков, ради далеко не подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если после пяток секунд никак не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь во раздевалку заново открылась, равным образом вошел Вовка Колесников изо десятого «А». Вместе не без; Леночкой Анфимовой симпатия состоял во звене барабанщиков равно без дальних разговоров был во парадной форме – во отутюженных брюках, во белой нейлоновой рубашке со комсомольским значком равно во пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка в тот же миг начнется! Спички у кого есть?

Витька полез во имущество равно подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по-под стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равно шведские лестницы. На окнах через сквозняка на полутонах позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равно расплетались изогнутые очерк волейбольной разметки. Там, идеже нате стене красовалась цель в целях метания мячиков с разноцветных концентрических кругов, висел похожий Брежнева.

Витька, по образу всегда, пробился во центральный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под вылитый Брежнева с пионерской комнаты еще принесли специальную скамейку со дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя да руководительница Тамбова.

– Ребята!

Раньше начальница издревле говорила «Товарищи!». Но один раз получи линейке на тишине задним числом сего языкоблудие Витька усердствовать оглушительно пробурчал: «Тамбовский волчишка тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали получи педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» в «ребят», а старшеклассники начали свидетельствовать почтение со Витькой.

– Советское правительство, – с расстановкой говорила директриса, можно подумать в диктанте, – коммунистическая содружество да сполна серпастый язык понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный слет объявляю открытым.

– К выносу знамени, – громко отчеканила спикер совета дружины, симпатия но старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся следовать резон трепать наименование Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение в знамя!

Гремел вращающийся марш, равным образом во салон внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, палка держал Колесников – сегодня грозный равно недоступный. Впереди равным образом сзади него, подняв рычаги на пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равным образом Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, обрезки – во белых чулках, во волосах – белые банты, а после плечо – алые ленты. Все трое, они шагали на ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, равно как приближается Леночка, во вкусе возлюбленная не терпится носок, по образу держи ней разлетается короткая юбка, в качестве кого через рубашку просвечивает лифчик, во вкусе во отблеске тяжелого знаменного бархата личико ее становится нежно-розовым равно красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная совокупность до периметру обошла палата да заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В признак памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны заново затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь впредь до самого пола. Некоторое минута длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – вновь выступила директриса. – Вся наша владение замерла ото горя. Ушел изо жизни видный человек. Со всех сторон Советского Союза на Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой впоследствии митинга некто возвращался от Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч по-над городом. То равно деяние с окон доносилась траурная музыка. Она но играла согласно трансляции для заводе, долетая до самого слуха неровными волнами.

– Не знаешь, в сколько стоит сообразно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, взирать будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое дело ведь, – сказал он. – Даже директор америкосовский приезжает…

– Интересно, на долгий срок ли?… – неожиданно задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока спирт здесь, они атомную войну-то неграмотный начнут… – бесшумно сказал Будкин.

Расставшись вместе с Будкиным у подъезда, Витька поднялся для себе. Школьную форму спирт расстелил для родительской кровати – таково некто делал всегда, когда-никогда родаки были на командировке.

На душе было ужас тоскливо. За окном тянулся слабый день. Витька перебрал пластинки – нет, подключать плейер равно как неграмотный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиопередача играла музыка.

Он уходите для книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом во стекло. Собрания сочинений дьявол находил чудо как скучными. На прочих корешках некто задерживался, так отвергал их единодержавно следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, некто достал книжку во блестящей обложке, лег получи пол, положив ее преддверие собой, равным образом стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее предварительно половины пятого, а ко пяти собрался равным образом уходи на школу.

В Чекушкином кабинете уж толпились одноклассники. Витька насилу вошел, за единый вздох но был подозван для учительскому столу да получил напрягай после то, ась? покамест далеко не переписал получи и распишись дека траурные марши. Впрочем, бойко его протест отступила получи и распишись следующий план. Витька сел возьми заднюю парту – еще отнюдь не изгой, же единаче равным образом безвыгодный правомочный оглобля «творческой группы», даже если какие после могут оказываться права, Витька невыгодный знал, – да разыгрывание началась. Витька молчал равно наблюдал. Ему по неизвестной причине целое отсюда следует крайне интересно.

Чекушка громоздилась из-за соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел получи страдания своих одноклассников, да сочувствия далеко не испытывал. Одноклассники читали тексты – который вновь соответственно бумажке, кто такой сейчас наизусть, сбивались, краснели, повторяли говорение согласно нескольку единовременно со разными интонациями, сопели, отворачивались для окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равным образом злились. Чекушка в свой черед злилась: в таком случае молчала, морально кипя близ виде такого надругательства по-над ее сценарием, в таком случае ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равно швыряя в столик искусанную ручку, ведь махала рукой равным образом говорила – как бы хозяйка себя – ась? никуда никак не годится, а ведь успокаивалась равным образом смотрела минуя замечаний.


Витька как не без; неба свалился почувствовал нарастание симпатии ко Чекушке. Она возьми глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во век собственный талант, а рукопись у нее был невообразимо неподатлив – Витька сие отличный знал. В действиях Чекушки симпатия внезапно ощутил правоту, а на реакции своих одноклассников – привычную лень, рутина равно глупость.

Витька размышлял об по всем статьям этом, непостоянно шел со репетиции домой. Но систематически ноябрьский мятель да осенняя прохладца вынесли с его головы целое умные мысли.

Дома Витька засел следовать кассетник снимать копию траурные марши. Это по неизвестной причине отняло достаточно числа времени. Витьке поуже порядком наскучили заунывные завывания, равным образом туточки на месяцы пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» равным образом «Чингисхан», – сказал он, вешая для собачка куртку.

Витька обрадовался да с глазу сверху глаз от Будкиным не без; новым рвением уселся вслед магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, что-нибудь его отец с матерью привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли вам чокнулись для сих джинсах? – критично пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – нетвердо пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И безвыгодный зыко ни фига. Штаны да штаны.

– Это у нас штаны, а во Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши шаровары носил, буде бы они нормальные были. А где-то – родимая заставляет американские. Что я, родину продам, ежели их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого далеко не заставляли нести американские штаны. – Они нас покупают вслед за сии тряпки, ей-ей да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот разве бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало или — или шантажировало, беспричинно автор этих строк отличается как небо через земли бы у нас во тюрьму сел, а малограмотный сдался бы, вишь так.

Будкин, видно, огорчился вслед за близкие новые джинсы, а может, да вслед родину. Он в молчании досидел, временно Витька записал себя «Маны-маны», а впоследствии ушел. Витьке из чего явствует неловко, ась? симпатия акции друга, какой весь одинаково малограмотный был прошу прощения на том, в чем дело? родимая купила ему вражескую одежку.

На ближайший число Витька малограмотный успел проснуться, вроде вспомнил, почто ему необходимо во школу, равно вдобавок для девяти. Усилием воли некто вытолкнул себя с сна равно схватил хронофор – было кроме четверти одиннадцать.

С фанатично стучащим сердцем спирт заметался по мнению квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались решительно неграмотный там, идеже спирт их оставлял. Сунув на углубление кассету от траурными маршами, Витька вылетел держи лестницу, захлопнул плита равным образом скатился вниз.

Он проспал неграмотный исключительно генеральную репетицию, хотя равным образом всю уборку зала. При одной мысли в рассуждении Чекушке грудь его замирала равным образом леденела. Он домчался по школы, наверное, ни разу безвыгодный переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва некто вошел, вмиг увидел Чекушку, стоявшую недалеко из директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, малограмотный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, так судорожно румянилось. Чекушка в мгновение ока заметила Витьку. Секунду симпатия через всех голов смотрела нате него, равным образом Витька насилу никак не затлел. Но после Чекушка отвернулась, кажется более невыгодный желала смотреть таковой гадости.

Витька знал, что-нибудь покамест посредством пяточек секунд Чекушка сызнова уставится нате него равно умереть и безграмотный встать взоре ее достаточно читаться, зачем из-за нужного условия симпатия согласна сверху связь пусть даже от дерьмом, подобным Служкину, равно чувствам своим воли малограмотный даст. И все еще длились сии пятеро секунд форы, Витька успел бросить кого-то с сидевших под ним сверху скамейках, втиснулся в лоне ними равным образом утонул на ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, возлюбленный достал кассету, сунул ее кому-то впереди да сказал:

– Передай Чекушке, положим ставит, по образу стоит, вторая сторона.

Кассета пошла в области рядам. Витька слышал, на правах повторяют его слова, да в конце концов увидел, равно как кассету протягивают во грабки Чекушке.

Тут Тамбова вышла нате сцену да сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти неуместно ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим получи и распишись сцену!…

Она зааплодировала, равно огульно холл захлопал.

Витька расслабился. Он уж знал, что такое? хорошенького понемножку дальше, равным образом сие его далеко не особенно интересовало. Размышляя, что-что бы приврать Чекушке оборона свое опоздание, спирт глядел держи Леночку Анфимову равным образом мимолетно следил ради ходом действия.

Вот заявка ко зрителям, чисто стихотворение, начинают насчет биографию Брежнева, заново стихи, заново биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, надсада во зале рассеялось. На задних рядах зашептались, директор наклонила голову ко соседке. Одна Чекушка у сцены сидела следовать столиком со магнитофоном целиком неподвижно. Она наблюдала из-за выступающими, наряду не без; этим контролируя равно являя собой прототип внимания. Витька совсем отвлекся, равным образом его одернули, в некоторых случаях Леночка Анфимова да Петров начали говорить:

– Смерть – правильный следствие жизни человека, некоторый всю энергию отдал делу народа.

– Но, в дополнение смерти, единаче равно благодарение тех, во чьих сердцах возлюбленный остался населять навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас вместе с вами, ребята.

– Почтим кэш Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, да затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая тон покамест всего-навсего вылетела, равным образом Чекушка до нынешний поры только лишь оправляла держи заду платье, собираясь лишить чести грабли объединение швам, равно как Витька по сию пору понял. Вместо траурного марша, от самой середины, вместе с самого крамольного места динамики вынесли получай огульно зальце свист, звон, брахикардия равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку да побежал ко выходу. Спросонья дьявол перепутал кассеты, же виниться было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница сызнова построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая мадемуазель амором раздала детьми аппликации, читая фамилии авторов сверху обратной стороне картонок.

– Ну, в чем дело? а вас стоите? – подзадорила симпатия детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались со места да кинулись путем зал. Мамы держи задних рядах привстали, протягивая шуршалки надо плечами сидевших. Тата как и помчалась для папе, а на толпе ее толкнули, да возлюбленная шлепнулась для пол. Чья-то ножка наступила бери ее аппликацию. Тата спешно подняла разорванную картонку равным образом заревела.

Служкин подбежал для ней, обнял равным образом унес для скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему на грудь.

– Ну в чем дело? ты, зачем ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее в соответствии с спинке равным образом расправляя измятый картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку беда обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, ты да я не без; тобой днесь новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула гувернантка во разговаривающий зал. – Ведите детей на группу, в тот же миг у них довольно перерыв равно молчаливый час!

В раздевалке своей группы Тата – от опухшими глазами да красным носом – стащила вместе с себя праздничное платьишко да сказала:

– Папа, черт со ним ради мной нонче Надя придет…

– Мы вкупе придем, – пообещал Служкин. – И нате санках на хазу поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел держи крылечко равным образом закурил, поджидая Лену. Лена появилась безграмотный скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они неспешно идем ко воротам садика.

– А у Чекасиной возьми похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, почитай все. Поживают нормально… Девчонки наши с всегда замужем, опричь Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого инда двое. Про мальчишек неграмотный знаю: во перчатках были, отнюдь не видно, кто такой из кольцами, а пытать пишущий эти строки постеснялась. Знаю, Васильев равно Соколов женились, а Петров ажно расплодиться успел. Дергаченко во аспирантуре, Васька военный, Сережка на милиции. Галимуллин – коммерсант, близкие киоски имеет, необъятный веночек привез, аппаратура достал…

– А Фундамент так оно и есть для Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский держи Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее равно как малограмотный было.

– То-то симпатия ми ни ложки безвыгодный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, да безотлагательно вторично навалились морозы равным образом непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, вроде крупка хлещет по мнению стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самоё как? – в конце концов поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – без затей ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор несколько от Нового возраст встать безграмотный может, весь поддатый сквозь день… Мужу беспристрастный месяцочек зарплату далеко не платят, обещают не насчет частностей послать на постоянный передача без участия содержания. Он пусть даже для табель рождения ми нуль безграмотный подарил – денег нет. Только нате зарплату свекрови равным образом живем… Андрюшу смотри забрала, благодаря тому что зачем теперича на садике детьми подарки опубликовывать будут, а пишущий эти строки следовать него неграмотный заплатила. Вот равно увожу, ради безвыгодный видел, далеко не ревел…

Служкин по-деловому затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, вдругорядь беременная, – беспричинно от веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы вместе с мужем всегда эквивалентно решили рожать третьего. Мне покамест мальчика хочется…

Служкин всегда эквивалентно молчал, как черепаха равно всеобъемлюще топая подле от Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равным образом коряво перевела диалог держи другую тему:

– Весны ахти хочется, надоели сии морозы… В погода один раз махом расслабились, а тутовник опять двадцать пять стужа… Ладно уж, одну крошку предварительно весны остается, это, наверное, последние холода, равно зимка пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – далеко не готовься ко войне

У Служкина был полый урок, равным образом дьявол проверял листочки не без; самостоятельной «вэ»-класса. Служкину спешно требовались оценки, дай тебе выгнать в три шеи четвертные, того симпатия отнюдь не углублялся на сущность предмета, а действовал паче экономично – в соответствии с вдохновению. Он смотрел фамилию и, далеко не читая, одновременно ставил оценку. И где-то ясно, кто именно зачем заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, отнюдь не жалко, четыре. Суслов? Два. Даже со минусом.

Закончив из листочками, Служкин раскрыл створку окна равным образом закурил.

Внизу находился автономный забором дворик посреди стеной школы, корпусом спортзала равным образом теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда сверху переменах бегали дымить старшеклассники.

Мат равным образом гомон привлекли заинтересованность Служкина, равным образом симпатия высунулся изо окна. Оказывается, изумительный дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, вскосмаченный Овечкин. За отворот пиджака его держал костлявый равно великий Цыря – Цыренщиков, во всем известная местная шпана, бегом перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал плотный кретин Бизя-Колобок, его первоклассный друг. Вокруг толпились особенно прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равным образом Безденежных держали подо пакши в свой черед красного равным образом взъерошенного Чебыкина, далеко не подпуская его для Цыре.

Цыря, хоть сколько-нибудь объяснив, внезапно ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равно сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил для себя да который раз дал ему в области скуле. Овечкин ещё раз отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в среде безматерныхом равно безденежныхом.

Служкин выкинул бычарик равным образом непременно забросил ногу сверху подоконник. Из окна дьявол хитрожопо спрыгнул возьми заснеженную крышу теплого перехода, а со нее – изумительный дворик. Однако циркули его скользнули объединение валявшейся столешнице сломанной парты, равным образом спирт шлепнулся раком в какие-то железяки. Кто-то с толпы вкруг Цыри оглянулся, да Служкин сделано вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю следовать плечо равно развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равно хлопнул его объединение зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че следовать фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, вприпрыжку ко Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся да отвесил Безденежных такого типа пинок, ото которого тот, выпятив пузо, пробежал ряд шагов. Безматерных рассудливо отцепился через Чебыкина сам.

– Ты кто именно такого типа воще?… – малоприветливо спросил Цыря.

– Это географ… с школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тута один!…

Служкин весьма стукнул ладонью во лоб, равно Бизя снова-здорово улетел во сугроб, через силу безграмотный выронив глаза.

– Ну-ка дернули безвыездно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин получи и распишись двоечников равно топнул ногой.

Двоечники начали вполголоса убывать во просвет в кругу забором равно школой.

– Цыря, вмочи ему! – сердито орал с сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись на одиночестве, хмурно поглядел держи Служкина, сплюнул да уходи ко забору. Уже сидя сверху заборе верхом, симпатия пообещал:

– Ладно, Овца, моя персона тебя до этих пор выловлю.

Служкин шагнул для барахтающемуся на сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился от стена потом ради Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал ко скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – беспросветно сообщил он.

– Вы нас с окна увидали, Витюля Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми изо министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Викторка Сергеевич, одежда порвались, – сказал Овечкин, безвыгодный отрывая снежка через щеки.

Служкин вздрогнул, по образу ужаленный, равным образом одна нога тут заглянул после плечо получай принадлежащий зад. На заду, во вкусе хвост, висел подушка материи, выдранный, эпизодически Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи железяки. В прорехе коварно белела подкладка.

– У меня но вновь на «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь приложить шнип получи и распишись место. – Как а моя особа его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны аннулировать урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе смотря возьми Служкина, что прикрывал ягодицы рукой.

– И в чем дело? ваш покорный слуга ей скажу? Что брюки распластал? Да симпатия получи меня во коллегия подаст после физический ущерб личности!

– Тогда придется корпеть цельный урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равно расслабленно начал материться камо круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да да как бы аз многогрешный на комнатат попаду? С голым спиной вследствие всю школу просверкаю?

– В расстояние желательно лезть, – нашел выведение Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама далеко не забраться…

– Давайте, Витюха Сергеевич, ваш покорнейший слуга вас изо окна руку подам, а ваша милость Овчину получи спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин вместе с ключом через кабинета убежал, а Служкин не без; Овечкиным полезли в крышу теплого перехода. Когда они забрались, с окна высунулась круглая, веснушчатая лицо Чебыкина.

– Атас, Витя Сергеевич! – глядишь крикнул Чебыкин. – Вон немного погодя Заля Борисовна идет!

Служкин оглянулся равным образом увидел возьми школьной дорожке Угрозу.

И после этого грянул звонок из урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему держи рамена да рыбкой нырнул во окно, идеже на него вцепился Чебыкин. Вдвоем они из грохотом повалились получи пол, уронив кресло да наставнический стол.

Служкин без дальних разговоров вскочил да выглянул с окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередь волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает возлюбленная с меня настоящее банановое пюре, точно…

– А ваш брат объясните ей безвыездно честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным ладно фигурировать исключительно потому, который верят, в некоторых случаях врешь.

Весь нравоучение во девятом «А» Служкин сидел из-за своим столом на правах гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин безотлагательно выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной дьявол был способным сидеть, далеко не вызывая подозрений. Однако посередь урока раздался бряканье во дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, автор этих строк занят…

Но тута Старкова неодолимо отодвинули вместе с дороги, да во туалет вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Викторка Сергеевич, автор вам прошу прошагать ко ми напрямую сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Розка Борисовна, моя особа без дальних слов провожу контрольную работу из-за квадрант равным образом невыгодный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем малограмотный больше ваш покорный слуга повторяю свою просьбу.

– А автор повторяю, что такое? немедленно безвыгодный могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам далеко не размешивать ми водить урок.

Девятый «А» изменился на лице.

Угроза покачнулась, а выстояла. Она развернулась, вышла равным образом грохнула дверью. Профессура подпрыгнула после партами. Служкин успел запоминать подточенный зырк Маши Большаковой равным образом безотлагательно уткнулся на распластованный прикольный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока до смерти сраженная красная профессура неграмотный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, наравне из похорон, вышли с кабинета. Служкин виргата пуховик, прикрывающий позорную пробоину, равно бежал со полина сражения домой, далеко не заглянув для завучам равно аж прошмыгнув мимо их двери бери цыпочках.

На последующий будень роза Борисовна неграмотный ответила сверху служкинское «здрасте». И получай непохожий число тоже. А дальше Служкин равно лично невыгодный стал здороваться. Близились каникулы, да дозволено было надеяться, что-нибудь позднее них выяснение отношений забудется самостоятельно собою. Оставалось только лишь почувствовать на собственной шкуре суммирующий педсовет ради третью четверть, прогулять какой-никакой было опаснее, нежели покончить Розу Борисовну.

Служкин явился бери педсовет, безотказно теряясь во толпе учителей, сел на сторонке нате самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, от перебранками. И учителя, равным образом Заля Борисовна распалились. Наконец предложение дошла вплоть до учителей-предметников.

– География! – во последнюю черед объявила Розуля Борисовна да стала демонстративно растянуто наталкиваться на папке служкинский отчет.

– Вызывает растерянность одинаковость оценок согласно географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе с у всех пятерки, на «бэ» – четверки, во «вэ» – тройки. Чем ваш брат сие объясните, Викторка Сергеевич? Конечно, сии классы я составляли изо против равных в области силам учеников, да так-таки малограмотный может быть, с намерением во «а» заурядный оценка был четверик да семь, а на «вэ» – три да один!

– Что заработали, так да получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – основания она, – складывается впечатление, аюшки? занятие туточки малограмотный во знаниях учеников, а во личных пристрастиях учителя, так кушать во обида самого Виктора Сергеевича. Насколько ваш покорный слуга знаю, педагогические повадки Виктора Сергеевича порядочно далеки через традиционных. К песням, которые некто исполнял нате уроках на первой четверти… – туточки гордая усмешка прокатился в соответствии с учителям, – на третьей добавляются сызнова равно массовые прогулы, инициируемые учителем, катания не без; горок за экскурсий, во которых Витюха Сергеевич участвует сиречь от учениками, да многое другое. Сама пишущий эти строки непосредственно видела Виктора Сергеевича, совокупно не без; учеником влезающим вместе с улицы во окнище своего кабинета держи втором этаже, а возьми мое послесловие некто на присутствии общем класса отреагировал от таким пренебрежением, которое граничит от хамством…

Угроза раскатывала Служкина на блинчик до этого времени вместе с четвертая часа.

– Итак, Викта Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая пятнадцать минут на вы становится решающей. В сие момент пишущий сии строки формируем педколлектив для того работы во следующем году, равным образом ваш покорный слуга неграмотный исключаю, в чем дело? свой втк отнесется ко вашей попытке позаимствовать на нем поприще безвыгодный весть одобрительно. Впрочем, безвыездно зависит через вас.

Разгромом Служкина педсовет равно закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели из-за партой, от случая к случаю всегда учителя начали со облегчением складываться равным образом грохотать стульями. Служкин никак не понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила да ехидно сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равно согласился:

– Дал, правда в дальнейшем страдал.

– И сие безвыездно твои комментарии?

– У париев не имеется комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равным образом когда-то заявилась Ветка.

– Блин!… – пока что на прихожей вводные положения спорить она, стаскивая сапоги. – Замерзла наравне шавка на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а ведь околею!…

Служкин езжай городить чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель нате подходе, Кама да так вскрылась, а трескучий мороз собачая! Когда а зимка закончится? В лужу снова вляпалась поперед колен!…

Она прошлепала мокрыми носками нате кухню, плюхнулась бери табуретку да грязно задрала ноги, приставив ступни ко батарее.

– У вам до этих пор греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да почему там!… – махнула рукой Ветка да вместе с поторапливайся принялась разглашать относительно какого-то Коромыслова, который-нибудь ей проходу неграмотный дает.

– Ты, старушка дура, заколебала уже, – со досадой сказал Служкин. – Сама-то зачем творишь? А вновь получи и распишись Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне после этого девки знакомые описали ту бабу, из которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, в надежде девкам показать…

– Иди твоя милость возьми фиг! – обозлился Служкин. – Еще аз многогрешный далеко не участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, всегда снова любишь ее? – всеми фибрами души спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А зачем тама Колесников говорит насчет Руневу?

– Говорит, аюшки? твоя милость ее любишь да почему отнюдь не стал бы вместе с ней шиш иметь, отчего в чем дело? тебя уважает.

Служкин издал губами непотребный аккорд да начал разливать чай.

– Он сейчас-то сейчас невыгодный шляется по мнению ночам, – рассказала Ветка. – Сразу за работы домой, во вкусе да раньше. – Она помолчала да сверх ожидания не без; чувством добавила: – Жаль, безграмотный успела в установленный час его застукать, а ведь по прямой изумительный сне видела, как бы салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равным образом отнюдь не любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта после этого поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равным образом люблю ее, а ко ней малограмотный тянет. Тянет ко второй девице, училке с моей школы, а ютиться весь одинаково хотел бы от Надей. И живу со Надей, а ближе тебя отсутствует никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но островок Буян? Мечусь на заколдованном круге, а пресечь его нечем.

– Тебе нравится водиться не без; Надей? – изумилась Ветка. – Ну далеко не знала!… Или твоя милость из диванчика инверсно получи кроватку переехал?

– Не переехал… Так что ли на этом дело? У вы у всех об одном токмо мысли… Молитвы у сидальница касательно том, в чем дело? подалее пупа…

– Ну, присест твоя милость голодный, может, тут-то подкрепимся, а? – Ветка иезуитски подмигнула. – На кроватке. Или бери диванчике.

– Надо было тебе возьми миг вначале приходить, – хмурно ответил Служкин. – Сейчас сейчас Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная получай тебя окрысилась со временем мой дня рождения. Она думает, ась? автор у тебя ночевал. Боюсь, неблестяще тебе будет, разве симпатия тебя в этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел держи нее недоверчиво.

– И все ж таки возлюбленная у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее смотри всего-навсего снаружи: во гостях либо — либо если аз многогрешный плачусь тебе… А эдак возлюбленная адски милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж ваш покорный слуга женился бы сверху атомной бомбе? Мне вместе с ней жительствовать беда хорошо.

И тутовник на замке повернулся ключ.

– Вот равным образом она, – сказал Служкин.

Первой на прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая нате кухню.

– Привет! – с настроением сказала Ветка.

Надя далеко не ответила, вернулась на прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди во комнате, – зычно сказала симпатия Тате, – а моя персона только лишь тетеньку выгоню, да автор позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равным образом приложил перст для губам, давая Ветке внушение намолчаться равным образом невыгодный нарываться получи и распишись скандал.

Тата без слова скрылась на комнате, а Надя вышла во кухню, сложила грабки сверху титечки равным образом прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, зачем малограмотный на моей постели равно неграмотный во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, ради этой шлюхи циркули на моем доме малограмотный было!

– Кого? – твердолобо переспросила Ветка равно открыла рот.

– Если у тебя зудит, приблизительно твоя милость айда ко ней до дому равно в дальнейшем не без; ней трахайся, – продолжала Надя, далеко не замечая Ветки. – А ми после этого такие зрители безвыгодный нужны. Мало того, что-нибудь непрошеный свадебник куда ему до татарина, что-то около буква бидка куда ему незваного гостя. Здесь отнюдь не открытый дом. Выбирайте для того свиданий иные места. У нее самой хоромы есть. Пусть мужа вместе с в детстве камо хочет девает равно развлекается вместе с тобой, а автор этих строк отнюдь не собираюсь подкарауливать вы в лестнице, истинно равным образом весь отнюдь не хочу выносить после этого нуль подобного! И минуты малограмотный желаю задерживаться от ней подина одной крышей! Пусть одевается равно убирается из сего места текущий но момент, равным образом поди семо пусть себе забудет! Передай ей это, если бы у тебя смелости ешь — не хочу невыгодный только лишь для то, с целью стискиваться со бабами тайком!

Надя оттолкнулась спиной ото холодильника равно ушла на комнату.

Служкин значительно поглядел для обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя во себя, протянула Ветка равно поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин неутешительно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку да пошла на прихожую. Служкин поплелся из-за ней.

– Ты олигодон меня безвыгодный провожай, – напяливая сапог, иронично сказала Ветка. – Заходи, рано или поздно времена будет. – Она надела плащ, покачала головой равным образом начистую добавила напоследок: – Не погибай.

Весь сумерки Надя со Служкиным неграмотный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла бери кухне посуду. Служкин сел у стола да сказал:

– Ну в чем дело? твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку сверху всегда корки разделала…

– Я уж говорила тебе, – рявкнула Надя, – дабы твоя милость эту любовницу свою, сучку, отнюдь не смел семо тащить!

– Я Ветку невыгодный тащил сюда, – кротко начал отмазываться Служкин. – Она самочки забежала по части пути. И возлюбленная безвыгодный сучка, никак не шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И невыгодный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, ась? никак не спал не без; ней? – напала Надя.

Служкин серьёзно вздохнул.

– И покамест смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, шутник гороховый, правда покамест да плотолюбец на придачу! Не адью Таты, автор этих строк бы равно секунды со тобой безвыгодный жила! Нечего детей заводить, буде никак не можешь принести им ничто хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это до этого времени тогда ни быть чем. Я всего-навсего хотел сказать, почто Ветку твоя милость обидела зря.

– И отнюдь не смей ми лишше бросать об этой проститутке!…

– Да далеко не безотказная она! Уж не чета бы моя особа связался от проституткой! Они ранее снятся ми объединение ночам для этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равно добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села ради кассореал да неграмотно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь только лишь потому, ась? на душе самолично безошибочно подобный же, как бы она, – нет дыму без огня однокласснички! Тебе бы всего только после бабами волочиться, а поперед прочего равно картина извините! Только ни одна бабец бери такого отнюдь не позарится – одна я, дура, связалась! Ты равно Будкина ми подсовываешь, дабы автор этих строк ёбаный но была, в духе ты, да возразить никак не посмела!…

– Я тебе Будкина безвыгодный подсовываю…

– А у меня не без; ним околесица да нету! – закричала Надя. – Я со ним никак не сплю, на краски ко нему далеко не таскаюсь, никак не целуюсь, для свиданья невыгодный бегаю!… И вообще, сие невыгодный твое дело, понял?!

– Ну да зря, сколько нету! – отнюдь не выдержав, вспылил да Служкин. – Зря! Жалей, который далеко не бегала, безвыгодный целовалась, малограмотный трахалась! Святой изо тебя однако в одинаковой степени никак не получится, отчего что-то твоя милость людей малограмотный любишь, а все твоя чистоплотность токмо ото ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, правда равным образом того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин непосредственно для тебе безвыгодный прибежит, благодаря чего почто блаженненький – в свой черед безвыгодный на свою душу глядит, а на чужие рты! А у меня совершенно то, через зачем твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, сколько у меня было из тех пор, что автор переехал нате таковой бесовский диванчик!

Вини – винями

Сразу за звонка зондер-команда расселась ради парты со откровенным интересом ко предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, ровно пробуя половая принадлежность держи прочность, да сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равным образом Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул вслед за его спиной. На перемене послюнить сухую тряпку во одежда бегал Ергин. Теперь через вещи явственно садило мочой.

Служкин побелел скулами равным образом покраснел ушами, только безграмотный изменил выражения лица. С тряпкой во руках симпатия продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая получи Служкина равным образом гомоня, зондер-команда склонилась надо тетрадями. Служкин вышагивал под доской, будто на забывчивости держа тряпку на руках. Девочки получи передних партах морщились. На галерке Градусов равным образом домочадцы от досадой зажужжали: Географ тупорылый, отнюдь не отразил, ась? сделали из его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин как черепаха углубился во ход среди рядами. При его приближении Ергин не без; фальшивым усердием принялся прострачивать на тетради, получи и распишись страницах которой пестрели химические формулы. Служкин ес сызнова поступок равным образом нечаянно метко ухватил Ергина левой рукой ради затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку равно тряпкой начал тереть ергинскую рожу, по образу возвышенная вера свою лампу. Все стряслось всецело беззвучно, быстро, равным образом зондер-команда охнула лишь только тогда, рано или поздно Служкин не без; грохотом выломал шепотом завывающего двоечника по причине парты, равно как доску изо забора, равно поволок ко выходу.

Вытащив Ергина во дромос равно далеко не прикрыв дверка кабинета – с целью зондер-команда ужаснулась всему во подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника до полу, через всей души отвесил ему мало-мальски таких пинков, с которых затрещал устройство Ергина, равным образом выбросил его ниже из лестницы. Только позже сего Служкин запер дверца равно поезжай споласкивать руки.

Он вернулся на разряд от поддернутыми рукавами, не без; красными с холодной воды руками равно от таким лицом, предлогом бы дьявол был Сизифом, кой всего-навсего ась? под конец вкатил особый утес получи и распишись вершину горы.

На задних партах Градусов да чада и домочадцы ранее раскинули дурака. При виде Служкина Градусов борзо сгреб карточная игра равным образом сунул их подина столешницу, однако Служкин нагнулся равно цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, да во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул нате нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И возлюбленный собрался демонстративно трахнуть карту пополам.

– Не надо!… – глядишь боязливо завопил Градусов. – Не рвите, Викта Сергеевич!…

– Ты инда выучил, в качестве кого меня зовут? – неложно удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я лишше никак не буду, уберу все… Без покера сейчас далеко не колода, а автор этих строк ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – неслышно сказал некоторый с присных. – Ничего, значит, десятая спица тебе никак не должен…

Служкин подумал равным образом бросил покера Градусову держи стол.

– Уж своих-то безграмотный накалывал бы, – сказал он. – Только жильничать равно умеешь…

– А что, думаете, жулить просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – минус выражения согласился Служкин, ушел равно сел следовать родной стол. Но Градусова зацепило.

– Да автор равно помимо мухлежа выиграю у любого! – заорал симпатия вследствие огульно класс. – Спорняк, ась? ваш покорный слуга равно вам высажу вместе с первого а кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А почто ми будет, разве автор этих строк выиграю? – глядишь спросил Служкин.

Класс душа в душу взвыл ото восторга.

– Тогда ты да я до самого конца возраст получи географии будем трудиться в духе держи русском, – внаглую заявил Градусов.

– А кабы проиграю?

– То вас нас вместе с урока отпустите!… – завопили одновременно со нескольких сторон. – Сейчас за кабельному порнуха начнется!…

– Да неужто равным образом фиг вместе с вами, козлы! – на сердцах сказал Служкин равно широким движением шуршалки сдвинул получи покромка стола первостатейный ревю да тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил да побежал для учительскому столу, наравне тяжеловес для рингу: симпатия подпрыгивал получи и распишись ходу, поводил плечами равно тузил кулаками воздух. Галдя, возьми галерке домочадцы полезли получи парты, с целью выгодно отличается видать поединок. Служкин протянул Градусову руку, да Градусов бойко отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равно разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – практично сказал Градусов.

Служкин развернул карточная игра полукругом равным образом задумался. Зондер-команда, равно как тендер во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, сколько у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – попросту сказал он. – Я ото вы устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, сколько пишущий эти строки играю на дурака сверху уроке? Да ни кукиш подобного. Я вам всех еще быть свидетелем вяще далеко не могу. Будь моя воля, ваш покорнейший слуга бы вам со всех уроков сплош вышибал, а соответственно улице ходил бы во противогазе, дай тебе вместе с вами одним воздухом безвыгодный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равным образом посмеиваясь, бесконфликтно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал но безграмотный мухлевать. Думаешь, у меня безвыгодный глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – обескураженно ответил Градусов, забирая карту.

– А мы тебе безграмотный верю. Я вас во всем не насчет частностей отнюдь не верю, какое количество бы ваш брат ни клялись. Клятвам верят, от случая к случаю человек, их дающий, уважает себя. А вам нешто себя уважаете? Взял, пятая невыгодный влезает. Вы хуй по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вас отнюдь не стыдно, если присутствие всех вас морды бьют равным образом около задок пинают. Когда вы во физиомордия правду говорят, ваша сестра инда никак не краснеете.

– Куда вам пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы невыгодный только лишь до этого времени невыгодный личности, однако ваш брат инда пока что никак не люди. Вы – тесто, тупая, злобная равным образом вонючая человеческая полк помимо всякой духовной начинки. Вам безвыгодный всего география малограмотный нужна. Вам не выделяя частностей ни ложки малограмотный нужно, исключая жратвы, телевизора равным образом сортира. Как беспричинно позволено жить? Куда десятку подкидываешь? Протри моргалы – идеже после этого десятки?

Градусов задумался да переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вы ощущение юмора невыгодный развито, благодаря тому да приколы у вы идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми близкие обезьяньи подляны строите равно думаете, что-нибудь они меня задевают. А они меня нисколько неграмотный задевают. Я получай вам ору только лишь на того, с целью вам успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны безвыгодный обижают, поелику ась? автор вы далеко не уважаю. Они ми попросту мешают, а отнюдь не наука проводить мешают, а мешают на пороге собственным начальством выкобениваться, благодаря этому зачем оно – такое же, в качестве кого вы, токмо навыворот… Угораздило а меня попасть в ряду двух огней! И с птичьего полета идиоты, равным образом исподнизу – во равно повертись! Устал моя особа через всего делов этого…

Карточный встреча вступил во завершающую фазу. Класс притих. Градусов сделай так подо Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел разряд отчаянным взглядом равно кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин хорошо размахнулся козырем, в надежде намекнуть на интимную стройность от матушкой равным образом ее, да после этого Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – на сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А ваша милость говорили: «Выиграю, выиграю!» – с высоты своего величия передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми сызнова на пупок дышите.

– Можно до хаты идти, да? – ликуя, крикунья зондер-команда.

– Я свое речь держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь получи и распишись спинку стула равно доставая сигареты. – Валите.

Все сразу ломанулась для двери, сдвигая парты да роняя стулья. В высшая отметка секунд сортир опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся согласно классу, ставя в поприще парты равно поднимая стулья, открыл окно, залез сверху подоконник, сел, вывесив лапти наружу, равным образом продолжал дымиться дальше.

Речники лежали во руинах зимы, а по-над ними, что купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, наглядно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были до бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи по асфальта, равно через сего колеи вихлялись во неравные стороны, предлогом в этом месте ездили пьяные автомобили. Старый снежура в волейбольной площадке, наравне сыр, был во все концы продырявлен следами. На верхушках фонарей, можно представить коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы полукольцом высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов безвыездно равняется мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул во отзыв Служкин равно показал токосъемник изо пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, коли хочешь попасть во грязь, так поди следовать мной, – сказала Тата, вышагивая сапожками сообразно плотному песчаному склону.

Служкин тащил рюкзачище равным образом держал Тату из-за ручку, а назади шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись сверху овринг лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин как по писаному пошагал по части настилу. Стоял отчётливый апрельский вечер. Затон уже гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, как туман с дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равным образом на понтоны мостков быстро толкнулась мягкая, вроде женская грудь, волна.

Будкин ждал их возьми двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, дай тебе перебраться бери борт. – И аюшки? сие следовать дурацкое заглавие – «Скумбрия»? Я для таком безграмотный поплыву!

– Нам на детстве казалось, зачем «скумбрия» – беда красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату равно перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали клажа в соответствии с ящикам. Тата сидела получи и распишись скамейке равным образом с испугом держалась из-за нее руками. Будкин взгромоздился бери водительское место, положил ладони бери автомобильный кормило да распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин отнюдь не ахти сноровисто отвел «Скумбрию» ото мостков.

– Баста! – сказал Будкин равным образом включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» душа в душу поднялись равно опустились «казанки» у причала, бренча товарищ по части друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась с воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался вместе с речной свежестью. «Скумбрия» широким веером разворачивалась сообразно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, позже горохом просыпались мимо глаза теплохода равным образом чудовищно проплыли по-над головами черные клювы самоходок от якорными цепями, выпущенными во воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев на разнятый трюм полузатопленной баржи у берега, громозвучно шлепнули согласно ржавым шпангоутам. За вербами возьми не чета берега показалась фигурная шкатулочка заводоуправления, а внизу – пристань да наплавной мост.

– Надя, а на хренища хижина плавает? – спросила Тата ради дебаркадер.

– А-а… на нем моряки живут… – нерешительно ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут получи и распишись кораблях равным образом работают после этого капитанами!

В книга месте, идеже наплавной мостик примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная очелье ради прохода моторок. Будкин, неграмотный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, основные принципы нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, только Будкин только лишь самоуверенно хехекнул, развалясь вслед за рулем.

Арка быстро приближалась.

– Ну, Будкин, пишущий эти строки пуще отродясь никуда со тобой никак не поеду! – одновременно смело крикнула Надя, прижала ко себя Тату равным образом закрыла глаза.

«Скумбрия» как угорелый промчалась подо аркой, всего лишь хлопнул воздух.

Перед катером можно представить раскрыли ширинка – этак барином размахнулся речной створ. Справа бойко побежали обратно для затону Старые Речники – деревянные домики надо глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равно башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл лупленый бакен. Из кустов получи берегу смутно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, той же породы сверху паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – трезво заметила Тата. – Его всего-навсего гвоздем прошибить можно.

– Интересно, нежели ваша милость во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, же Тата его никак не слушала, смотрела нате реку.

Будкин вел катер сквозь огромную Каму вкось – аккуратно тарасик перебегал футбольное поле. У дальнего берега сравнительно не без; чем течения поднимался для городу танкер; смерть бурун из-за его кормой клокотал, да нефтянка что буксовал бери месте – таким незаметным было его перестановка вместе с борта летящей «Скумбрии». Будкин правил получи старые отвалы левого берега, песчаные крыша мира которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая складка не без; каким-то так ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда для реке тянулась длинная, как и решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, шествуя ко причалу с ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, на правах папуас ракушками.

– Летом тогда трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равно рыболовы приезжают… А неотложно до сей времени ни одной души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили в голой песчаной площадке для вершине отвала. Служкин поставил палатку равным образом принес вещи, Будкин насобирал плавника да развел костер. Надя стала обжигать шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму равно напекла двушник чеченец круглых «пирожков». Ржавая куча заброшенного насоса плыла надо ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота словно бы бы поднималась изо глубины земли, с глубины реки, по образу подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов получи и распишись черной равнине Камы, а сварог всё-таки вновь оставалось светлым, равным образом с сего по всем статьям было видно, во вкусе но оно в вышине – этак долготно необходимо добредать перед него тьме. Но много так-таки добралась равно погасила небо, оставив едва огни звезд – этак кайфовый минута прилива по-над водою остаются верхушки камней.

Все расселись вкруг костра, шашлыки напоследках дожарились, Будкин достал вино, да Тата уснула получи и распишись руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку да застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, лишь только укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а в некоторых случаях вернулся, Надя да Будкин сейчас держали накануне на вывеску шампуры равно тихо разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – иронично сказала Служкину Надя.

– Это оборона кругосветное плавание?… – Служкин как и взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, денежки есть. Я, Витус, даже если на затоне поинтересовался: насколько стоит, скажем, «Усолка». Ничего, повысить можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне равным образом затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня после дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, указатель модифицирую, а в таком случае мощь есть, а быстрота мала…

– Это речной катер, кретин. Он неграмотный может разгуливать по части морю.

– А автор ему на горючего запасную кабелеемкость поставлю, сие далеко не проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть после емкость стоит. А с целью невыгодный перевернуться, моя особа придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы получи консолях по правую сторону да слева. Получится что-то тримарана, в духе у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег невыгодный жалко? – спросила Надя.

– А что-то ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, в чем дело? ми надо, у меня еще есть. На дни ввек заработаю. Родители не без; меня нисколько далеко не требуют, пусть даже самочки содействовать лезут. И девки у меня нету, держи которую не грех тратиться… Куда ми денюжка девать?

– Трать получи и распишись меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, несть неграмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равным образом до самого воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы стрела-змея тут-то яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели получи и распишись старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, все призрак уж засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала буква житьё бессмысленная… Еще немного, равно совершенно привыкну, стану жлобом, да тут литоринх ни аза отнюдь не нужно будет. Начну по мнению игорный дом манюхи садить, по части кабакам дорогих слух клеить, которые после зеленые кал шамать готовы, а для себя думают, почто они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне на Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А когда-то обещал…

– Это было на детстве. С тех пор мы вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость обычай романтики. А вишь где-то истечь бы с нашего затона, да ужотко – Кама, Волга, Каспий, а следом Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, далее – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, любострастно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на крепь палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, смотря во огонь. – Как географ заявляю тебе со во всех отношениях авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А для самом деле Земля плоская да жуть маленькая. И во всем ее хватает. А ты да я живем во ее центре.

– Ну тебя бери фиг, – махнул рукой Будкин да обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, как бы автор назову частный катер? «Надежда»! Слово адски красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а дьявол хрен вместе с ним после этого остается равным образом пьет свое разбавленное эль с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но во полукругосветное. До Америки. – И симпатия засмеялась, видя искреннее боль Будкина.

Только путем миг они доели шашлыки равным образом допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи на небо, равным образом сказал:

– Пойти, что-то ли, сверху «Скумбрии» за ночной Каме покататься?…

Он бедственно поднялся равно пошагал ото костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня из ним, а? – предисловий невесело попросила Надя.

– Иди, – впоследствии раздумья согласился Служкин равно неслышно добавил: – Все так же безграмотный известно, кто именно кого отпускает…

Надя помолчала, после придвинулась для нему, обняла следовать шею равным образом поцеловала на небритую щеку. Затем возлюбленная вскочила равным образом побежала на темноту, но, пробежав десятеро шагов, по непредвиденным обстоятельствам повернула ко палатке, залезла тама равно по какой-то причине вытащила.

– Ты через костра отнюдь не отходи равно ради Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – разве мокрые, в таком случае аварийный костюм у меня на сумке. А сие тебе, чтоб одному отнюдь не минорно было. – И возлюбленная протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга для рюмку, правда, бог хорошего, коньяка», – нерадостно улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра одиночный – якобы единолично получи и распишись целой планете, как бы единовластно во лунном кратере, благодаря чего который почти что со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а из-за их гребнями выразительно да обильно горели звезды. Внеземное чувствование усиливала да решетчатая махина старого насоса – ведь ли сие опустился громадный корабль, ведь ли возьми полушаге застыл мнимый треножник марсиан. Выкурив полпачки равно выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату да пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался для самый венец конструкции. Отсюда равно была видна все плоская Земля, сверху которой спирт жил, – темные боры Закамска, скопление огней Речников по кромки обрыва, броско изложенный затончик со спящими кораблями, широкая равным образом черная, лаковая колея Камы, месячный цирк не без; палаткой да костром, низменность незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равным образом все озерцо огней далекого города.

Звезд получи небе было в такой мере много, ась? казалось, предлогом вслед за тем запрещено произвести равно шага, с целью почти ногой безграмотный захрустело. Однако, видимо, шишка на ровном месте со временем малограмотный ходил, вследствие этого аюшки? стояла такая тишина, что такое? дозволено было услышать, в качестве кого во глубине реки собираются завтрашние волны, что вместе с шорохом приветно укладывается получи и распишись землю месячный свет, в качестве кого подина теплыми одеялами стучит сердечушко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, наравне улыбается весна, идучи издалека без участия устали, что бриз ерошит невесомые перья держи крыльях снов, равно как на душе зреют слезы, которые безвыгодный судьба довольно выплакать, на правах шуба палатально баюкает лодку, этак да малограмотный отвязанную ото причала, равномерно покачивает ее – со носа сверху корму, вместе с носа в корму, от носа получи и распишись корму…

Викторка Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя тараньки кривые, а автор этих строк клею – прямее безграмотный бывает! Сделаем, в духе на Эрмитаже…

Служкин равно Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену на ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие миг на плита позвонили. Служкин, оказавшийся для выходу ближе, трогай открывать, вытирая цыпки тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, словно бы у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – звучно сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел во прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал спирт гик Будкина. – Проходи бери кухню…

На кухне Будкин усадил Киру да угостил пивом. Оба они продолжительно молчали, да наконец-то Кирия сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, зачем ли…

– Я малограмотный хочу его выпроваживать… – пробурчал на отзыв Будкин.

– Тогда накачай его, ради спирт уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, вроде Кируша раздраженно щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – снег получи и распишись голову сказал Будкин. – Думаю, сего в большинстве случаев невыгодный надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – прямо-таки ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное невыгодный мешало.

– Раньше было раньше.

– И кто именно она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А симпатия об этом знает?

– Знает.

– И во вкусе реагирует?

– Спроси у него, – вместе с досадой сказал Будкин.

– Ладно, – по прошествии паузы сказала Кира, равным образом было слышно, в духе возлюбленная встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты во всяком случае вблизи живешь… – покаянно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – строго равным образом без послаблений отрезала Кира, вышла изо кухни равным образом капризно постучала во портун ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равно ожесточенно почесался.

У подъезда Кирка приценивающе осмотрела застольный платье Служкина, надменно отвернулась да подставила ему локоть, твердый, равно как автобусный поручень. На третьем этаже изо раскрытого окна кухни во теплые, только зачем не майские полутьма свисал Будкин да курил. Кируша равным образом Служкин остро зашагали до тротуару уйдите с будкинского подъезда.

Всю посторонись Кируша молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку прочь отсюда того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равно пакет, – приказала Кириена на окошко.

От ларька таким а чеканным шажком они добарабанили до самого подъезда Киры. Служкин вызвал лифтоподъемник да рад не рад вытянулся объединение стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равно рано или поздно дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая золотой свет, могла явиться преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через число минут они еще сидели во креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками равно двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кирка равным образом цокнула ногтем соответственно липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто шикарно прикурила длинную ментоловую сигарету через зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» равным образом прикурил, чиркнув спичкой по отношению скомканный коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно далеко не тянет, – сказал он. – Просто держи как бы хорошее у меня перевелся денег. Никто никак не хочет оторвать у меня чего-нибудь вслед четверик сольдо, по образу колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, супруга тобою недовольна, да? – не без; двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – скрыто ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, аюшки? твоя милость от ней отнюдь не спишь сейчас год? – Кирена стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку с целью поцелуя.

– М-да, безвыгодный получится изо Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, привлекательно знать, твоя милость живешь помимо секса? Крыша-то невыгодный съезжает? Или у тебя моя женщина есть?… Впрочем, не похоже ли.

– Из зачем твоя милость сие заключила? – некрепко заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, когда-никогда не долго думая заглянул на мою спальню.

– Отныне везде ношу вместе с на лицо трельяж, – заявил Служкин.

Кирка усмехнулась:

– У мужиков быть воздержании соображаловка постоянно выгодно отличается работают…

– А вот и все исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, отнюдь не мучайся. – Кируся во деланом недоумении пожала плечами. – Баб округ – всего только свистни.

– Ладно, достаточно ходить в моих мозолях, – изнеможденно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равным образом смотрели дружище в друга. За окном положительно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета во длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирия была бог красива какой-то равнодушной, насмешливой равным образом доступной красотой.

– Ты знаешь, что такое? Будкин любит твою жену? – к концу спросила она.

– Новости с временных парение Повести, – безнадежно ответил Служкин. – Без меня у них бы ни плошки равным образом отнюдь не вышло.

– Так твоя милость что, самостоятельно по сию пору сие подстроил?… – Кирия слабо засмеялась, смотря возьми него от некоторым уважением, равным образом сказала: – Ну, аз многогрешный догадывалась по части твоей непомерной гордыне, да и то безграмотный думала, что такое? возлюбленная непомерна накануне такого типа степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кируся глядела получи и распишись него снисходительно-понимающе.

– Когда жинка неграмотный дает, в таком случае изумительный манера демонстрировать свое игнорирование равным образом владычество по-над ней – подметнуть ее лещадь другого. И Будкину хорошая затычина во рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – вишь твоя милость его равным образом втоптал на грязь, заставив воспылать страстью свою жену. Да равным образом ми самой во общем-то на бегу оплеушина вслед строптивость: невыгодный хочешь, мол, со мной спать, в такой мере да не без; Будкиным отнюдь не дам, стерва. Одним выстрелом приёмом трех зайцев.

Служкин беспробудно задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равным образом расписала, – сказал он. – Я в настоящий момент самостоятельно себя во зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирия усмехнулась и, подняв надо головой руки, сластолюбиво потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету на пепельницу равным образом встала.

– Столик равным образом кресла отодвинь, честерфилд расправь равным образом застели, – велела она. – Белье чтоб бежим твоей здесь невыгодный было там, во шкафу… А ваш покорный слуга приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кирена выскользнула с комнаты, равно спешно раздался голоса душа.

Служкин немножко посидел, следом помотал головой, позднее поднялся равным образом стал отдалять подзеркальник равно кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда однако было готово, возлюбленный забрал обе бутылки равным образом зачем-то понес их получи и распишись кухню.

Дверь ванной благоразумно была крохотку приоткрыта. В светящейся щели мелькало как бы белое да округлое – сие Кируся принимала душ, изгибаясь, равно как красава с рекламы шампуня. Служкин, в качестве кого пятиклассник, некоторое промежуток времени постоял у двери, затаив дыхание, далее накриво ухмыльнулся равно сделай так сверху кухню.

Когда Кириена вышла с ванной, придерживая у горла открытый халатик, Служкин сидел получай табуретке посредь темной кухни, наравне сова во дупле, да глядел в нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кириена значительно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И возлюбленная изысканно уплыла на комнату.

Служкин дубовато ввалился на ванную, заперся, бухнулся возьми толчок равным образом вытащил изо карманов обе бутылки. Он начал бойко пить, чередуя портвейн не без; марочным вином, равным образом закурил.

Когда некто перед разлукой появился во дверях комнаты, госпожа делала вид, что такое? спит. Она, абсолютно голая, лежала нате боку сверху диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную слабость равно неиспорченность на степени безукоризненный наивности. Служкин шатко утвердился у краешка дивана, держа шуршики ради спиной, равным образом уставился сверху Кирин зад, наравне Папа Римский нате черта.

Через некоторое промежуток времени госпожа зашевелилась, верно служкинский мнение припекал ее, оглянулась после плечо, неспешно поднялась равно томно уселась, оглаживая себя ладонями в соответствии с небольшим, крепким грудям да пропуская в среде пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, ступай а ко мне, дурачок… – прошептала симпатия равным образом посмотрела получай Служкина насквозь рассыпавшиеся в соответствии с лицу волосы.

– Стоп! – осипло ответил Служкин. Глаза его были уж целиком и полностью пьяные, а симпатия продолжал надираться дальше, хоть бы дальше, казалось бы, поуже некуда. – Знаешь, что в данный момент приличные человеки на месячные ходят? – как крупа на голову спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят на дверь, да нет-нет да и собственник открывает, делают так…

Тут Служкин скоро выхватил ради спины двум пустые бутылки, гулко припечатал их донышками ко своему лбу для манер рогов да со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, из грохотом полетел перед диван.

Через червон минут возлюбленный сейчас брел в области улице для квартиру для Будкину.

Незачем равным образом безграмотный ради что-нибудь

Посреди урока Служкина вызвали во учительскую ко телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало во трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость выпуск узнала? Даже моя персона его далеко не знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – покаянно сказала Сашенька. – Не во этом дело… Витенька, ваш покорный слуга хочу тебя без малейшего отлагательства видеть… Прямо сейчас…

– А в чем дело? случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми бог нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то единаче уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, автор беспричинно считанные разы тебя прошу что касается чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он небрежно довел нотация давно конца да бери перемене сделай так ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, по образу всегда, поражало вничью безграмотный истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках садило сигаретным дымом. В коридорах в паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул во конструкторское бюро, да в соответствии с его просьбе один человек как всегда крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула как из неба свалился жизнерадостная да попросила:

– Витечка, повремени немножко, мы после этого линию доведу…

Служкин безответно отправился держи лестницу, раскрыл форточку равным образом закурил. Затон искрился рябью. Чисто отстиранный смерть дизель-электроход у дебаркадера понапрасну гонял двигатель, взбивая после кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, вроде перо, летела «ракета». Прошло высшая отметка минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, наравне Великая Китайская стена. И нечаянно чьи-то цыпки обхватили Служкина следовать талию, а если возлюбленный обернулся, так наткнулся губами для мягкие равно теплые уста Саши.

– Я всегда знаю, Витенька, – отрываясь ото него равным образом с убитым видом улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, кажется бы снимала со Служкина неприятную нужда в некоторой степени объяснять.

– Тогда ответь мне, на каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – незамедлительно потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость но сказала, зачем однако знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится на тебе, Витя, в такой мере сие то, что-нибудь твоя милость пусть даже во самые горькие минуты отнюдь не теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня получи такое непреклонность ввек невыгодный хватает.

– А зачем со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, что-то моя персона неизлечимо плох равным образом это, поскорее всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – с грехом пополам покраснев, сказала Саша.

Оба они по непредвиденным обстоятельствам замолчали, ровно споткнувшись.

– Будкин все же предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равным образом меня. Мы не без; тобой в качестве кого потерпевшие кораблекрушение, в четверик руки держи необитаемом острове…

– Ты а ранее что-л. делает видела Будкина? – разборчиво спросил Служкин.

Саша кивнула да не проронив ни звука подалась для нему. Служкин тонко обнял ее равно провел рукой по части волосам. Сашенька поначалу отродясь невыгодный позволяла нуль подобного, коли был вероятность попасться кому-нибудь получи и распишись глаза.

– Будкин сказал мне, что такое? у него со мной целое готово равным образом так чтобы моя особа его пуще никак не доставала… И снова рассказал относительно Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша напряженно глядела во пространство нате блещущий затон, возьми лайнер у дебаркадера, в ясную камскую даль.

– Господи, вроде аз многогрешный устала, в духе пишущий эти строки измучилась… – горько прошептала Саша. – Не могу сейчас подалее туточки быть ни секунды… Каждый воскресенье мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, как бы ми чешется угодить у них в борту равным образом убыть отсюда… Терять ми уж нечего…

– А не без; Колесниковым твоя милость неграмотный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да почто ми Колесников? Я его по-серьезному равным образом далеко не любила никогда… Он но дурак. С ним всего только всхрапнуть аспидски хорошо, в силу того что что такое? возлюбленный до невозможности велий кобель, а значительнее не без; ним творить нечего. Я ведь, в духе твоя милость ми советовал, его использовала только лишь во качестве клина, которым второй разгон вышибают, истинно смотри целое в одинаковой мере ни плошки отнюдь не вышибла…

У Служкина моська сделалось таким же, вроде у завучихи, от случая к случаю спирт отпрашивался вместе с урока, так Сашенька сего безграмотный видела.

– Как но ты, Витя, следом ютиться собираешься? – сочувственно спросила она.

Служкин туманно махнул бровями.

– Горе во вкусе море, – сказал он. – Да история был: дядько для соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – тяжко вздохнув, призналась Сашенька, – аз многогрешный неизвестно почему век ожидала с Нади бог знает что подобное… Будкин – ладно, симпатия что-то – самец… А Надя… Слишком литоринх симпатия у тебя правильная была. И вишь выждала минута да ударила.

– Не говорите насчет Надю, – попросил Служкин. – Она поступила по правилам равно честно. Я ее безграмотный виню. Я сам, не запрещается сказать, общем сего добился самоотверженным трудом.

– Ты очень добрый, Витенька… А они воспользовались тем, зачем твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли приносить в дар на них? Я знаю, что-то твоя милость переживаешь. Ты сильный, однако ми тебя до смерти жалко. Ты никак не расстраивайся… Не думай, в чем дело? тебя ни одна собака малограмотный любит. Плюнь сверху них. Я тебя люблю, завсегда любила да буду любить. Ты единственный, кого автор могу любить.

– Я тебя в свой черед ужас люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского секретер выглянула какая-то тетка.

– Рунева, короче обниматься, деятельность ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, отнюдь не оглядываясь равным образом безвыгодный делая попытки сбросить иго изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, да Саша беспричинно пылко зашептала: – Витенька, моя персона очень-очень хочу, дабы твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – так приходи, нате всю ночь, до самого утра… Я умру ноне без участия тебя, Витенька…

– Вот тебе равно раз! – очумело вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, аюшки? придешь!… – с мольбой требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления целиком и полностью обалделый. Дома возлюбленный лег получай честерфилд да из головой укутался одеялом. Через момент пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты зачем на постелька залез далеко не раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще погодя часы возлюбленный вылез да набрал бери телефоне часть Ветки.

– Алё? – амором отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова для телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равным образом немного спустя услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – сурово сказал Колесников.

– Служкин, – во раскраска ему сказал Служкин.

Колесников некоторое времена не сахар мыслил.

– Слушай, – избавил его с страданий Служкин. – Я настоящее встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом безграмотный звонит тебе. Она просила передать, что такое? ждет тебя ноне в ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, ась? позвонил! Спасибо!

– Да неграмотный ради что, – ответил Служкин равным образом повесил, трубку.

Лишь бы отнюдь не стосковаться

После уроков Градусов, злокозненно изобличенный Служкиным, сопя, мыл павел на кабинете географии, а Служкин не без; отцами обсуждал готовящийся поход. Служкин сидел из-за столом, расстелив пред лицом потрепанную карту. Придвинув стул, возле глубоко устроился Бармин. Овечкин да Чебыкин уселись наперекор следовать парту. Деменев притулился возьми подоконнике. Тютин опасно торчал вслед плечом у Служкина равным образом вместе с ужасом вглядывался во извилистую линию реки.

– Вы давайте всегда определенно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во рыбный день вечером, в ночное время на Комарихе пересадка, равно поутру пишущий сии строки держи станции Гранит.

– Вот она. – Бармин в карте прижал станцию ногтем, с тем возлюбленная безграмотный убежала, по образу таракан.

– От станции вплоть до реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А плот нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равно опосля плывем число дней.

– Деревни объединение пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А зачем интересного наш брат сверху реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу сообразно поторапливайся пьесы.

– А погода, безвременье какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, никак не Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витя Сергеевич, вас умеете первую медицинскую воспособление оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками бельма закрывать.

– Лишь бы далеко не соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а чудная – фигня. Порогов бы побольше, завалов вслед за тем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог хорош предварительно Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов сердито запыхтел равно начал мотать шваброй стулья.

– А в какой мере у нас палаток будет? – продолжал раскалывание Борман.

– Одна получай всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, автор этих строк посередине сплю, – ахнуть отнюдь не успеешь вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бесчисленно ем… – шепотом шепнул Тютин в уши Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку автор этих строк днесь вечор составлю, а ваш брат будущие времена зайдите ко ми равным образом перепишите, кому что такое? равно сколечко покупать.

Служкин равным образом прадеды сызнова до второго пришествия обсуждали всё-таки тонкости, дальше Служкин диктовал прейскурант снаряжения, список вещей да одежды, высчитывал цены. Все сие времена Градусов сидел получи и распишись задней парте да задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец предки двинулись нате выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, за исключением Градусова, а именно тихомолком остался Деменев.

– победитель Сергеевич, – блестя глазами, пиано спросил он. – А девки? Девки а единаче хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова со Большаковой.

– Почему но они мне-то ничто неграмотный сказали? Я наравне потребно относительно их ожидание знать – грязнить для бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равно сквозь некоторое эпоха втолкнул во комнатат смущенных Машу равно Люську. Увидев Служкина, Люська нечаянно неизвестно почему вытаращила глаза, можно представить бы ей перед сего сообщили, что-то Служкин умер равно поуже погребен. Служкин указал девочкам получи парту под собой.

– Значит, во поездка хотите?… – переспросил он, глядючи бери Машу.

Марианна посмотрела бери Служкина равно покраснела.

– Чего ваш брат сие внезапно разохотились?… – риторически спросил Служкин, однако Люська оказалась как бы врасплох потрясена сим вопросом да озадаченно уставилась в Машу, будто бы прозрела: «А в чем дело? сие равно то верно да мы со тобой такие дуры?…»

– Поход – сие опять-таки профессия муторное, – передвигая по части своему столу отличаются как небо и земля предметы, сказал Служкин. – Придется носить тяжести, несладко ехать, храпеть на сыром спальнике, целое эпоха самую малость уделывать – установлять палатки, подваривать жратву, отскребать котлы во холодный воде… Будет грязно, холодно, всенепременно попадем подина дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего ретивое нет, да безвыездно невзгоды полагается не давать воли самостоятельно. А автор сих строк будем непечатно ругаться, пьянствовать, да ноль без палочки инда безграмотный попытается по малой мере малеша ради вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – под нос сказала Марианна равным образом пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны на этом месте из-за нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А старики вы отпустят?

– Отпустят, – категорически пообещала Маша.

– Меня еще отпустили! – единовластно заявила Люська.

– А денег возьми эту затею у вы хватит?

– Хватит! – в тот же миг сообщила Люська. – А в какой мере надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваша сестра приключений возьми свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – грустно согласилась Маша.

– Ну, между тем давайте записывайте.

Служкин сначала начал давать перечень весь объем похода. Мария малограмотный стала записывать, надеясь получи Люську, равным образом задумчиво глядела черт знает куда на сторону, чтоб невыгодный столкнуться со Служкиным глазами. Служкин диктовал равным образом смотрел получай Машу. Люська поспешно строчила на тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 лодка сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то в дальнейшем поймешь домашние шифровки? – саркастически спросил Служкин, равно Люська, безвыгодный поднимая головы, фыркнула, сдув со лица упавшую челку.

– Ну а из-за списком продуктов будущее придете ко ми неразлучно не без; пацанами, – во дедукция сказал Служкин.

Люська кивнула равно начертала: «за жртв зв со пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равно снег возьми голову увидел, аюшки? сверху волюм месте, идеже всего лишь который сидели девочки, изо клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равно багровый с злости.

– Виктуся Сергеевич, – проскрипел он, – а меня во тур возьмете?

Служкин с расстановкой поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь приехать Градусову во лицо.

Градусов серьёзно занавесил ставни бровями равно сумрачно уставился бог знает куда отдавать от плечо.

– Слушай, Градусов, – от самого сердца произнес Служкин, – а твоя милость что, невыгодный помнишь, наравне твоя милость меня огулом годок доставал? Тебе напомнить, который ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая со парты. – Я равно что-то около знал, в чем дело? малограмотный возьмете…

Он отпихнул из дороги стул, забросил из-за спину личный несообразный сумка со вшестеро замками да катафотами равным образом чтоб автор тебя больше не видел держи выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, ранее распахнувший дверь, остановился во проеме, опасливо покосившись бери Служкина. Служкин, отнюдь не торопясь, по новой закурил.

– Знаешь, сегодняшний день у меня случайно успешный день, – сказал дьявол Градусову. – Поэтому моя персона пусто невыгодный хочу огорчать, аж коли кто такой сего равно заслуживает… Приходи будущее ко ми с со всеми: получишь кровный прейскурант продуктов.

Уважительная повод чтобы святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед столом на кривенько застегнутом, испачканном мукой халате, задом ко окну. Во до сей времени окошечко пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, как бы черт. Ее лохматые завитки испускали дымные лучи что-то вроде лазерных.

– Ты ась? где-то злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамулечка забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… никак не понял, – крошку ошалел Служкин.

Ветка захлопнула да защипала ракушку пельменя, словно бы никак не желала выслушивать его оправданий.

– Чего неграмотный понял-то? Сам как видно весь знаешь. Колесников ми во пятницу позвонил, сказал, что-то его предварительно понедельника посылают во командировку во область. А днесь поутру моя особа поперлась на магазин, гляжу: дьявол немного погодя не без; Руневой винище покупает. Да до оный поры колбаска у него с кармана торчит. Копченая. Я такого склада колбасы сделано годик малограмотный жрала. В общем, поняла я, ась? Рунева да снедать его любовница.

– Ну равным образом зачем твоя милость сделала, эпизодически их застукала? – плохо поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста ну да водяры взяла. Решила пока нажраться. Пришла домой, что дура, вмазала немного, истинно отчего-то далеко не полезло в голодняк. Вот, думаю, по-под пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы да нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я на современный день как и один. Будкин Надю со Таткой для себя получи и распишись дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, немедленно выхватила откуда-то двум чашки равным образом разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равно сказал:

– Ну, из-за салюс молодых…

Он выпил равным образом оскалился. Ветка равным образом опрокинула водку равно со слезами возьми глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова во курсе только сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И века у них?

– Не приставай, до этого времени одинаково неграмотный буду рассказывать.

– Сейчас-то уже чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, маки бери допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безвыгодный то, аюшки? дьявол со ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, по части пьянке всякое бывает… Обидно то, аюшки? симпатия ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самолично планировал, в некоторых случаях для ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, ради меня всякие гадости рассказывал, деньга держи нее тратил, время… Да равным образом мы равным образом хороша. На моих глазах они познакомились, равно соответственно всему заметно было, что такое? затем сего у него некоторый завелся, равным образом девки ми ее описывали безраздельно ко одному, а моя персона весь догадаться невыгодный могла, идиотка…

– Вы, бабы, всегда такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За чирик верст ямы роете, а почти пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И почто твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А ась? делать? Ничего. В магазине они меня безвыгодный видели. Колесников вернется на первый день недели что огурчик, а автор этих строк набрать в зевало воды буду во тряпочку. Я уж подумала: разве ему бесчинство приткнуть иначе затихнуть из ним спать, круглым счетом он, пожалуй, навечно ко Руневой уйдет. А несравненно аз многогрешный – минус денег, безо работы, помимо квартиры, так точно снова от в детстве в шее? И мужика как и подмывает – зачем мне, монашкой пробывать либо сбрасывать кого для улице? Если возлюбленный до самого этих пор с меня никак не ушел, может, равным образом решительно малограмотный уйдет. Поваландается от ней, перебесится равно бросит. Что я, его безвыгодный знаю?

– А говорила – ежели засечешь, так всех повесишь, остров взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли почто мы говорила… Давай единаче вмажем.

Они пока что вмазали. Закатное пылание во окнах тускнело, равно Служкин еще был в силах путем проанализировать Веткино ряшка – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, далеко не грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, аюшки? твоя милость на пирушка а заднице, идеже равным образом я. Фигня. Выживем, неграмотный сдохнем.

– В смысле?… – никак не понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, почто Надя спит не без; Будкиным.

– А твоя милость из каких мест узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо о во всех отношениях этом на газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А ведь снег нате голову до этот поры неграмотный совершенно слыхали.

– Не понимаю, что Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин что Будкин, ничто особенного.

– Чего всегда бабы во нем находят, в таком случае равно возлюбленная нашла.

– А что-что всё-таки во нем находят? Я равно как из ним переспала – весь в одинаковой степени ни инжир неграмотный прорубила.

– Ты-то когда-никогда умудрилась? – минорно удивился Служкин.

– Да уже отнюдь не помню когда… Ты но самолично рассказывал, равно как совершенно бабы получи и распишись него кидаются. Вот ваш покорный слуга равно заинтересовалась. Пошла для нему во месяцы верно потрахалась. И ни ряд безграмотный допетрила, что-что на нем такого.

– Что-то аз многогрешный никак не слышал попервоначалу этой дивной истории…

– Да безвыездно забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, который вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, вроде говорил Карлсон. Подумаешь, баба изменила, подумаешь, муж. Не военные действия все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг от ними. Я тут-то вслед за тебя замуж выйду. У меня Колесников сызнова семь однова слезами умоется. Я ему такие панты приделаю – на автобусик далеко не влезет. И твоя милость в свой черед отомсти Наде. Пусть знает, выдра, аюшки? возьми ней мир клиновидно далеко не сошелся.

– Да малограмотный хочу моя особа мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равно никак не считаю, что-то симпатия сообразно отношению ко ми бесчестно поступила…

– Уж передо мной, Витька, безвыгодный изображай с себя апостола, – настороженно заметила Ветка. – Я-то знаю, какой-нибудь твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя почти носом безграмотный разглядел, по образу они спелись. Но медянка разве лопухнулся, ведь отыграйся вволю, а никак не стягивание благородного. И нет причины стесняться, ась? любовницы на срок безвыгодный нашел. У меня равно как любовника не было случая безвыгодный было – так, отморозки какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а безграмотный философствовать.

– Ох, Ветка, равно как бы тебе объяснить… – вздохнул пить Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня весь что-то около получается, благодаря тому что сколько ваш покорный слуга невыгодный могу по-другому?… Нет. Я легко хочу жительствовать на правах святой.

– Это что-нибудь ж, невыгодный бахаться ни вместе с кем? – напрямую спросила Ветка.

– Нет, малограмотный то… – от досадой сказал Служкин.

– Так святые но никак не трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а никак не безвыездно святые были монахами. Я равно имею во виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я на себя эдак определяю святость: сие в отдельных случаях твоя милость никому безграмотный являешься залогом счастья да при случае тебе сам черт никак не является залогом счастья, да с тем твоя милость любил людей равно сыны Земли тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная беззаветная изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя посредством задницу, безвыгодный по-людски. Ты ми самое лучшее скажи популярно: автор сих строк вместе с тобой пойдем сиречь что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – унывно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или благодатность мешает?

– Дважды дурочка из переулочка ты, – обиделся Служкин. – Ничего неграмотный понимаешь.

– А ась? мы должна понимать?

– Я, Ветка, тута во девочку влюбился, – обескураженно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни не без; того ни со этого да – бац!

– Ну с какой радости же… Она ми издавна нравилась, да автор когда-то отнюдь не определял своего связи ко ней. А как-то симпатия неожиданно попросилась со мной во экспедиция – ну, моя особа равным образом понял. Это всего на кино: увидел – да увлечение прежде гроба. А бери самом деле целое ничтожно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы возьми хоть решил?

– Господь из тобой! – испугался Служкин. – Она но маленькая! Ей всего делов четырнадцать лет! Я а ее вдвойне старше!

– Ну равно что? У нее, что-то ли, вновь сносно безвыгодный прорезалось, сиречь у тебя, почто ли, сделано отсохло?

У Служкина с грехом пополам искры изо ушей неграмотный посыпались.

– Ветка, пишущий эти строки тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, на девочку влюбился! – Ветка барски махнула сигаретой. – Что, твоя девча окочурится, ежели твоя милость от кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, ес мотив пользу кого воздержания!

– Ну, ми некогда до на вывеску неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой только лишь что-то говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого далеко не создавать залогом своего счастья»?… Тебе такое везет привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, согласен моя персона вновь самочки навязываюсь, – а твоя милость вслед за какую-то салагу уцепился!…

Служкин недоуменно поскреб затылок.

– Ну, на общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только дайте как например водку допьем…

В комнате Ветка разобрала диванчик равным образом из аппетитом сообщила:

– Еще ни в жизнь пишущий эти строки никак не изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка альфа и омега бурно раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентин Служкина бери себя. – Под тобой равно как лещадь велосипедом… Ты, Витька, далеко не думай, аюшки? чик-чик – равным образом готово. Ты у меня без дальних разговоров потеть над чем будешь наравне негр!

И Служкин фактически работал на правах негр. Под его руками да губами Ветка бесстыже вертелась да корчилась, рычала, крикунья равным образом материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что такое? Служкин во постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, во так, вишь тут, – сипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а невыгодный микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое сезон они упали от дивана в пол, да мокрая через пота Ветка, отползая ото Служкина, простонала:

– Если, Витька, ваш покорнейший слуга уже присест кончу, так лопну…

Они полежали возьми полу, отдохнули.

– Давай днесь автор тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А в таком случае у нас из тобой нонче до текущий поры всего только драка была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра с Ветки отнюдь не получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, что бы ни выдумывала, ничто малограмотный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя для фиг… Не видишь ли – сам за себе обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что но мы, понятно равным образом никак не потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А автор в чем дело? поделаю? – с убитым видом сказал Служкин.

– Ну, малограмотный расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина согласно колену. – Мне от тобой равно приближенно было прямо зашибись – чуток во космическое пространство безвыгодный улетела. В новый однова целое короче нормально… Только малограмотный внушай себя ничего.

– А что такое? ми внушать? – удивился Служкин. – Я да таково ради себя всегда знаю. Дома хожу как бы «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – непоколебимо сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, в качестве кого симпатия с меня насильно святого делает.

– Пить следует меньше, – рассудительно заметила Ветка.

Часть III. Вечное порыв дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются из рельса получи и распишись рельс, вроде сахар нет слов рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей от рокотом разъезжаются во стороны. Я гляжу не без; верхней ступеньки получи привокзальную жилище сверху моря людских голов.

Над вокзалом, после проводами от бусами тарелок-изоляторов, вслед за решетчатыми мостами, следовать козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо до самого фиолета отмыто закатом, кой желтым свечением достаточно в среднем вдали, вслед за Камой.

Хоть времени да на обрез, ваш покорнейший слуга иду на толпе медленно, с тем ненароком безграмотный свалить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека аз многогрешный замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки ниже травы сидят для подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены на ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто такой кайфовый почто горазд. Марина равно Люська во кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах да сапогах. С Градусовым суммарно беда. Под свисающей со плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, сверху ногах – болотники от подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка из красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки можно представить бы получи и распишись прогулка собрались, деды – во колхоз, а Градусов – суммарно во армию батьки Махно.

– Опаздываете возьми пятнадцать минут, – нетерпимо говорит ми Бармин.

– Думали, абсолютно никак не придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте близкие сидоры, – велю я. – Дома синь порох безграмотный забыли?

И тута раздается бешеный крик. Люська закрывает харя руками.

– Я полусапожки забыла! – Она таращит бельма чрез пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной целое нести вериги должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг вместе с ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего по поводу нее вояж отменять, Витюся Сергеевич! Если возлюбленная лапти промочит, моя особа ей их получи фиг оторву, воеже никак не заболела, да целое дела!

Марианна смеется. Бармин глядит в часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит по Градусова, равным образом спирт бурно пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется от пятого пути Горнозаводского направления!…» – сурово раскатывается по-над вокзалом.

Мы проворно пролетаем тоннель да выскакиваем нате перрон. Бармин, вроде фургон, уносится вперед, ко полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут вслед ним. Я предпоследний: после моей задом надрывисто сопит равным образом подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на ужас сколько равным образом хватается после рукоять стоп-крана. Отцы от рюкзаками карабкаются в ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого поверху втаскивают вслед за воротник, вслед за рюкзак, после уши, вслед волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются вместе с пушечным грохотом. От толчка автор валимся нате стенку тамбура – лепестричка трогается. Плывет вслед за окнами привокзальная эспланада со ларьками, рекламными щитами равным образом разноцветными крышами машин, похожими за недавнего дождя получи и распишись морскую гальку. Деревья почти насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами борзо смеркается. В вагоне включают плавный да маловыразительный вояжер свет. Почти однако лавки пусты, пассажиров по существу нет. Слева вслед окнами бледным отливом в таком случае равным образом рукоделие раздольно сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, вроде пулеметы, равным образом трассирующие нити городских огней летят во полумгле.

Отцы век собачатся, распихивая рюкзаки, позже садятся делать ход на карты. Я ухожу во тамбур, идеже сломана одна половинка двери, равным образом сажусь возьми ступеньки. Я курю, гляжу на проносящуюся мимо ночную тьму да думаю в отношении том, что-нибудь аз многогрешный всегда а вырвался во поход. Пять дней – сообразно меркам города немного. Но в соответствии с меркам природы на настоящий эра входят да жизнь, равным образом смерть, да любовь. Но по мнению меркам судьбы сии высшая отметка дней длиннее года, кто моя особа проработал на школе. В сии высшая отметка дней ничто малограмотный короче отлучать меня ото Маши, которую, может, черт, а бытийствовать может, Бог, во облике завуча первого сентября посадил вслед за третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, который-нибудь пишущий эти строки переволока согласно улицам города с на дому ко школе равным образом через школы ко дому, застрянет на грязи немощеной дороги после градской заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, на правах лодку, с моей судьбы, вследствие чего что-то получи реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перевалить полосу ливня несравненно легче, нежели перебороть отчаяние.

Я поднимаюсь равно иду на вагон. Отцы режутся на дурака уж вяло, минус гвалта. Только Градусов, по правилам розгами, не помня себя сечет козырями Чебыкина, тот или иной кряхтит да почесывается. Тютин трет глазищи кулаками. Мария прикорнула сверху плече у Овечкина, каковой тихомолком равно ласково приобнял ее сзади. Бармин тяжело смотрит на приманка картеж равным образом задумчиво держит себя следовать нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева совсем очумелый вид. У Люськи лупилки хитрые да трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались на тамбуре накануне легкой контузии. Я увещеваю всех пасть спать. Все сообразно привычке малограмотный желают.

Тогда автор этих строк ухожу обратно. Мне тогда отбывать заключение предварительно Комарихи. Станция Дивья, перегон Парма, трест Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, станцийка Ергач, ям Теплая Гора. Я жду, ваш покорный слуга караулю. И несется мимо неясная, покамест льдистая майская ночь.


Сгорбясь подо рюкзаками, стоим на тамбуре. За окном во мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле словно небосвод прорвало растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – неразвитость равным образом дождь. В потоке света изо тамбура виден всего какой-то мел красновато-коричневый пристанище равным образом голая ветка, отбрасывающая держи него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – следовать ними. Дождь вмиг ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, ажно Тютин молчит. Значит, истинно худо.

Цепочкой уныло бредем согласно перрончику мимо вокзала подина горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа в светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее обильно пространство, низко расчерченное блестящими рельсами. Вдали темно громоздится какой-то эшелон, светлеет башка разный электрички, дожидающейся функционирование во тупике. Туда равным образом идем.

Я запихиваю школьников во полый да беспросветный вагонетка от раскрытыми дверями, а Градусову, каковой ми самый подозрителен, говорю:

– Градусов, помимо вещей получи выход! Пойдешь со мной вслед за билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равно безумно глубокое, чаятельно штрека. Такую кассу дозволяется обобрать как липку едва силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор из Градусовым выходим в улицу равным образом по путей пойдем ко себе. Я возьми одна нога тут пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов рядышком водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней почти мои возраста. Вотан ешь — не хочу меня из-за рукав, остальной цапает Градусова после шиворот.

– Мужики, сос деньгами, – прозорливо говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – немедленно орет Градусов.

Не успеваю ваш покорнейший слуга равным образом чирикнуть, в качестве кого Градусов врезает кулаком во зыркалки тому, который держал его после шкирку. Все мои кишки обрываются равно шлепаются в город живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется стычка в Калке!… Удар во жвало откидывает Градусова возьми меня. Градусов кидается нате врага. В много скоротечный мгновение автор этих строк успеваю извлечь свою руку, поймать Градусова еще во полете равным образом повернуть на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, через которого оный уносится для нашей электричке. Я чешу после ним.

Матерясь равным образом осекаясь по части шпалы, ребята преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вы во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы вместе с Градусовым тормозим лишь только у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они тута безотлагательно всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим ради сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Мария гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, ради важнецки получилось… – жар шепчет Люська.

– Дура, сколько ли? – спрашивает Маша.

Меня всегда покамест колотит задним числом встречи от комарихинскими алкашами. Мне должно чем-то найти применение мысли, руки, в надежде безграмотный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной чище безвыгодный успеем.

Отцы лезут на рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Водан всего Демон остается во стороне. Он развалился получай скамейке да положил цирлы держи соседнее сиденье.

– Что, закусывание в родных местах забыл? – спрашиваю я.

– А-а, плющит приумножать было… – черепашьим шагом отвечает Демон.

Я отупело гляжу в близкие бутерброды. Все жуют. У меня во ушах до сей времени уже звучит: «Вычислим вы на электричке!…» Кусок во гирло безвыгодный лезет. Я пододвигаю свою шамовка Демону:

– Лопай. От своих-то малограмотный дождешься, с намерением поделились…

Я иду во инструмент курить. Там ранее игра стоит свеч да курит Градусов.

– Чего безвыгодный ешь? – спрашиваю я.

– Мне вытошнить охота, какая еда…

Вот полоз безвыгодный ожидал ото Градусова таковой ранимости. Мы молчим.

– А тогда у меня, Викторка Сергеевич, серп со собой был… – против всякого чаяния говорит Градусов. – Если бы вам меня невыгодный оттащили, пишущий эти строки бы правильно того козла пырнул… Ничего еще невыгодный соображал…

Я никак не знаю, полагаться сверху кого ли Градусову. В четырнадцать парение безвыездно крутые.

– А разве они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми перед горло. Почему век несколько отлучает меня с Маши? То одно, так другое, смотри сейчас – страх.

– Я пойду в то время для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь от ними, они да отвалят, ужотко равно отнюдь не сунутся… Все эквивалентно нам получай запасном пути до этих пор пара часа торчать…

– Я от тобой, – врасплох на себя говорю я.

Мы выпрыгиваем по-под ситничёк да пошлепали для головному вагону, усаживаемся для ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, что такое? взяли меня… – бубнит сбочку Градусов. – Двоечник, во школе вы спокон века подляны делал, здесь с грехом пополам драку никак не устроил… А мы вам токмо первые полгода ненавидел, а попозже сейчас нет… Только встать малограмотный мог… Я равно во поход-то напросился через вас, дай тебе вы тогда помогать… Мне во всяком случае компания-то буква решительно никак не нравится, чмошные все, особенно буква Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, хотя моя особа ни ложки безвыгодный сказал. – Не верите… – трудно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску нате стене равным образом против всякого чаяния достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас сознательно вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет изо горлышка. Я безвыгодный гляжу сверху него. Он который раз пьет. Потом переводит смелость равным образом глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я в свою очередь нажрусь.

Градусов опасливо смотрит возьми меня, ухмыляется равным образом протягивает фляжку. Я прикладываюсь да возвращаю ее.

– Вы серьезно? – из некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А моя персона чувствую, который мы крайне устал. Устал через долгого учебного года, с города, равным образом с похода равно как ранее устал. Устал с Маши, с Градусова, ото комарихинских алкашей, ото себя. Устал с страха, ото любви, через жизни. Устал с своих разочарований равным образом ото своих надежд, устал с своей непорядочности равно ото своей порядочности. А-а, катись колбаской по сию пору для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь в скамейке. Господи, наравне автор этих строк семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего никак не помню, околесица отнюдь не понимаю. Кошмар, аюшки? со мною! Я до этих пор пьяный, так уж маюсь вместе с похмелья. Сердце зашкаливает, глава во клейстокарпий вставлена сикось-накось, горячий крестик жжет мозги. Мимо меня в соответствии с проходу вагона Бармин да Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на вещевой мешок и, шатаясь, бреду во тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, как бы парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, равно как цветы, тянутся руки. Я валюсь получи них, наравне телефонная трубка бери рычаг. Сзади Бармин равно Чебыкин спускают клейстокарпий Градусова равно выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает да течет прочь.

Узкая путик заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная наказание станция, затонувшая на дожде равно тьме, вроде Атлантида. Табуном наш брат бредем при помощи рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равно запертая хибара. Борман плюет сверху крепость равным образом сбрасывает рюкзачок во грязь. Все поступают в соответствии с его примеру, далее натягивают нате головы капюшоны да садятся бери завалинку около облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, с целью осадки освежил башку. – Так идемте вернее ко реке. До нее ото станции…

– От который станции? – безрадостно спрашивает Борман.

– От Гранита, – бестолково даю голову на отсечение я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равно носком сапога переворачивает во луже ржавую, свалившуюся поверх табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья со временем Гранита, – безутешно поясняет Овечкин. – Проспали наша сестра Гранит по причине вас, алкашей…

Трясущимися руками ваш покорный слуга достаю сигарету.

– Что, автор крепко напился?… – конфузливо спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин равным образом начинает хихикать. – К нам пришли равно спросили: невыгодный наши ли в дальнейшем туристы? Мы говорим: наверное, сие выше- руководитель. Вы вместе с Градусом сидели во первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез около скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость лапти поджимал, цеплялся из-за все, ржал. Потом бухнулся для Машке получи лавку, обнял ее, сказал, что-нибудь возлюбленная целое одинаково достаточно твоей женой, да уснул.

Мне охота залезть на какой бы ведь ни было стамнос равно спрятать себя на пелагический пучине, по образу старикан Хоттабыч.

– Короче, ты да я тебя ради пьянку свергли изо начальников, – невольно информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники далеко не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так который твоя милость нам значительнее далеко не командир, равно зазывать да мы от тобой тебя будем прямо Географ. А до сей времени вопросы станем присуждать сами.

– О-ох… – стону моя особа и, нахлобучивая кепку, ухожу закачаешься тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас аз многогрешный хочу спать. Я озираюсь, подыскивая поприще чтобы ночлега. Невдалеке пишущий эти строки вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое поднебесье дымно пучится по-над головой. Тускло футляр далече бобыль лиловый семафор. Неприглядная, лишенный чего единой искры поселение Семичеловечья согласно слякоти соскальзывает ниц из косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром подмывает не без; северного горизонта, во вкусе повсюду с щели подина дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся получай фоне давно беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались на дождевики равным образом штормовки, а зажор целое в одинаковой мере течет по части головам, в соответствии с плечам, по части коленям. Дождь метет до перрону, бренчит сверху брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, удивительно им – зябко, сыро, голодно, вздремнуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, завтра закачаешься тьме, ни один человек неграмотный поможет, равным образом правитель – гад.


Раннее утро. Мы спим сверху дощатом настиле почти навесом лесопилки. Мы залезли на спальники, прижались наперсник для другу равным образом укрылись свыше полиэтиленовым тентом. Голубое сварог нечетко светится чрез запотевший через дыхания полиэтилен.

Нам тепло, даже равно тесно. Спящий вблизи Тютин лежит более или менее получай мне, в некоторой мере получай Чебыкине. Я сдвигаю не без; себя свою половину Тютина да вылезаю наружу.

Над совместно конечно равно тихо. Вдалеке у ветхого забора получай окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие сызнова спят. Я иду для Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная болото затвердела так, что такое? малограмотный продавливается сапогом. Воздух пахнет водою равно остывшими дорогами.

Я усаживаюсь держи комелек вблизи вместе с Машей равно закуриваю, бесконфликтно любуясь ею. Похмелья только который не нет. Мария молчит.

– Зачем ваша милость былое напились, Витя Сергеевич? – напоследок спрашивает она, хотя мы безвыгодный отвечаю. Сам невыгодный знаю зачем. Так.

Мы вместе с Машей не проронив ни звука глядим получи спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, наравне прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые мгла красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, острог равно ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются ради деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – во норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Витюха Сергеевич, – рассудительно говорит Маша, – а ваш брат помните, что-нибудь вас минувшее пацаны сказали?

– Это сколько свергли меня? Помню. И куда сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равным образом во школе накомандовался.

Марианна смотрит бери меня в одно идеал время странно. Учитель, называется. Вытащил детей во глухомань, напился, да плывите, вроде хотите.

Я не зная забот подмигиваю Маше.

– Вы другими словами врете, тож ошибаетесь, – без дураков говорит Маша.

Я закуриваю равным образом невыгодный отвечаю. Все-таки Мария – до сей времени девочка, нехай красивая равно умная, однако снова девочка. Мне неграмотный схимичить истолковать ей то, перед ась? самолично ваш покорнейший слуга добрался от содранной кожей. Я знаю, зачем посоветовать ничему нельзя. Можно сделаться примером, равным образом тут-то те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако брать от кого пример на собственном опыте ми отнюдь не советую. А допускается попросту водрузить во такие условия, идеже равно сверх пояснений бросьте ясно, в духе а делать. Конечно, автор откачаю, кабы кто такой утонет, да чисто захлебываться симпатия короче по-настоящему.

И жаль, аюшки? в целях отцов, пользу кого Маши пишущий эти строки остаюсь как ни говорите учителем изо школы. Значит, в соответствии с их мнению, пишущий эти строки обязан приходить сверху ящичек и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся только лишь держи то, ради собрать со дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, до самого нас из Машей начинают докладываться глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю мы Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно да поучительно, – клянусь автор равным образом иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равно вставали!

– Надо решать, а невыгодный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой желательно ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад держи Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – расчетливо вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, несомненно равно наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – безвыгодный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам во пилораму, да погребешь! – рычит Градусов.

– Может, поспрашивать у Географа, идеже принимать речонка покороче, правда да выпить туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно никак не опоздаем…

– На хрена ездить пока что куда!… – пугается Демон. – Уйдем вслед за деревню, поставим палатку, до сей времени сожрем, выпьем – равным образом домой!

– Чего ваш брат орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – настороженно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился дьявол вчера… У меня папулечка как и сперва-наперво напьется, а впоследствии по сию пору починит, лучше, нежели было.

– Нет, принимать решение будем сами, – жестко заявляет Овечкин.

– А позволено пишущий эти строки суждение внесу? – громогласно спрашиваю ваш покорный слуга равным образом вылезаю получи гаввада лесопилки. Отцы осторожно затихают.

– По карте на десяти километрах ото Семичеловечьей течет река Поныш. Она впадает во Ледяную равно как разок в пику Гранита. Давайте поплывем объединение ней, а закончим тракт на деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость нуль безграмотный намудрил? – боязливо спрашивает Борман.

– Чтобы автор напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза ваш покорный слуга договариваюсь от водилой, зачем следовать литр симпатия довезет нас впредь до Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, что кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек мы сажаю во кабину, а деды привязывают рюкзаки возьми площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая похабство струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая вслед за собою долгий роспуск от рогами, вылитый инструмент получи лафете.

Щебневая трасса фортуна улыбается напрямую в соответствии с увалам. Нас валяет из боку получи и распишись стегно равным образом подбрасывает. Мы цепляемся дружок ради друга. Тютин возле толчке пинает себя коленом на скулу равно лезет на хлебало грязным пальцем облапывать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равно грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, дедовский ельник, на толще которого глядишь проскакивают белые пряжа берез. Снег на нем токмо начал сходить, равным образом наст где изъеден обугленными разводьями проталин. Косой хворост оброс бурой пеной с плесени. Проселки, как бы выстрелы, нечаянно хлопают сообразно глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей чтобы будущих стогов. А временами бери плече кряжа пан расступается, да автор видим синие, холмистые дали, исчезающие во дымке, равно надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец затем очередного поворота внизу подо склоном взблескивает извив реки. Большая лысина вырубки, все заросшая мелкими березками, вполуоборот сползает ото дороги ко берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя получи занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равным образом лезу на кабину.

– Ты у них учитель, почто ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я равно как во школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то минута хочешь уже чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И дьявол сразу протягивает ми навыворот одну бутылку. – Держи. Вам похоже симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – испуганно держу пари я.


Поныш, какой в летнее время был шириною чуть-чуть ли на двадцать шагов, не долго думая разлился так, который затопил ельник держи противоположном берегу доколь навалом глаз. Весна выдалась поздняя равно дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот рой скоро нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная слюна тянулась объединение быстротоку, сбивалась во комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, равно как самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а принадлежности разбросаны посреди чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, жалобно бродят соответственно берегу, таща приманка хурды-мурды в таком случае на одну кучу, так на другую. Управляемся шель-шевель вслед за один от половиной часа.

– А пока что потребно жерди с целью каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей гуртом да злобно курят. Я подложно насвистываю, поигрывая топором. Наконец во насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое систематически перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому двигаться вслед жердями. Наконец изо кучи раком зараньше возьми четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня секира и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается со охапкой тоненьких сосенок.

– Это чересчур хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай сызнова вслед за дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят на сторону и, отвернувшись, усаживаются бери берег. Отцы лежат. Я не говоря ни слова курю. Тютин недалеко целесообразно во кустах, как бы олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть остов хорош изо тонких жердей. Но учтите: автор предупреждал, почто они могут сломаться.

Я объясняю, равно как строится катамаран. Показываю, в качестве кого насыщать гондолы. Всем за единый вздох кажется, почто сие самое легкое. Градусов, Демон равно Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равным образом бьет им всех соответственно голове. Что ж, нехай качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все вместе с мрачным предчувствием смотрят нате меня, обступив амфитеатром да засунув щипанцы на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может воззриться весьма получи и распишись три имущество во мире: получи брезжащийся огонь, нате ниспадающий кепка да получи чужую работу.

Борман, горько кряхтя, присаживается получай корточки да равно как берется ради веревки. Нехотя ко нему присоединяется обмирающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равным образом Тютин по старинке лежат на березках.

Катамаран пускай да медленно, только строится. К шаткой раме с тонких жердей автор сих строк приматываем цифра гондолы – объединение двум на ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом ранее разом спускаем свое лодка возьми воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне равно как единодержавно мальчугашка плавал-плавал получи подставной лодке равно утонул, – тихомолком говорит Тютин.

Все на долгий срок замолкают.

– Бивень, – наконец-то говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – снаряжение возьми корме.

Справа сверху корме – сие район командира. Отцам а неизвестно почему кажется, зачем места получай корме – чуханские, а чисто барские места лишь получай носу. Градусов падает лицом вниз получи пизда правой гондолы, обхватывает его руками равным образом орет, почто во всем сокрушит пилораму. Чебыкин равно Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, на срок градусовский сапожишко ненароком невыгодный заезжает ему почти дых. Тютин укладывается нате землю фасом долу равным образом молчит. Пока Чебыкин равно Овечкин дергают ради сматываем удочки на неодинаковые стороны Градусова, Борман души равным образом путево пришнуровывается получи влагалище левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое шмотки вслед за задом Бормана. Потом на четверых они все отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин сноровисто занимает правое носовое место, а Овечкин – поляна вслед задом Чебыкина. Градусов выдергивается с рук Бормана равно Демона да начинает присоединять с катамарана устойчиво пришнурованный ко каркасу ранец Чебыкина. Все еще раз оттаскивают Градусова равно кричат ему, что-то алкаши сидят в корме равно безвыгодный рыпаются, как-то Географ. Градусов безумно плюет держи заплечный мешок Чебыкина равным образом подходит получи и распишись корму. Я помогаю расположиться девочкам – Люське предварительно Градусовым, а Маше предварительно собою. Оклемавшийся Тютин поднимается да видит, почто ему осталось простор как только посередине катамарана. Надо лишь выбрать, идеже провалиться – с правой стороны не в таком случае — не то слева. Тютин беретик весло, забирается зачем-то сверху бугорок равно веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, со кой растопырки ему склифосовский покойно загребать. Выясняется, аюшки? удобнее из левой. Он укладывает нестандартный ранец получи и распишись левую гондолу. Градусов грозится, почто даже если увидит накануне на лицо голова Жертвы, так приёмом раскроит его получай фиг. Тютин, вздыхая, покорливо переползает бери правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно переть следовать дровами нате обед.

Отцы сонно сидят во березках – злые да молчаливые. Курят.

– Пацаны… – скучно просит Люська. – Чего вас равно как эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, аюшки? ли? Вон Демон положим идет!

– Я малограмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты аюшки? мехграбли близкие суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я в свою очередь ногу стер! Ну да что?

– Нога – неграмотный рука, ею головня безграмотный рубить.

Свара разгорается вместе с новой страстью. Вскоре поуже безвыездно орут, бьют себя во грудь, швыряют наперсник другу клевец равно размахивают увечьями. Тютин систематически откочевывает ко кустам.

– победитель Сергеевич, – изнеможденно говорит Маша. – Вы но видите – никакого костра они далеко не сделают… Может, обделать прямо перекус?

– Во-первых, – даю голову на отрез я, – они поуже целое сожрали, сколько взяли изо дома…

– Я невыгодный сожрала, – аллегро вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, шагом марш во лесище равным образом слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – категорично говорит Маша. – Делить – что-то около получай всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся взять в толк меня, а без труда поверь. Потом самочки увидишь, ась? ваш покорнейший слуга окажусь прав.

Мария огорошенно молчит.

– Да верит возлюбленная вам, лишь только выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих сматываем удочки во лесишко равным образом с годами съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда путем получас пишущий сии строки возвращаемся, деды на живописных позах безотрадно лежат бери берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов да носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку да сгибаю ее подковой.

– Это безвыгодный дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины на костра? Где перекладина? Где котлы из водой? Где огонь?

Отцы никак не отвечают.

– В общем, так, – подвожу счет я. – Чтобы разыскать поляна на ночевки, автор сих строк выплываем торчмя сейчас. Позавтракаем равным образом пообедаем во ужин.

И гляди да мы вместе с тобой плывем. Я где-то век ждал, эпизодически а смогу дать реальное сущность на сии простые слова: наша сестра плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей пишущий эти строки ощущаю влажную сочность воздуха. От каждого гребка нате желтой воде закручиваются двум воронки, равным образом тиснение их напоминает маскарон ионической капители. Когти тоски, почто цельный година ржавели на моей душе, поэтапно разжимаются. Мне кажется, аюшки? в главнейший раз из-за долгое промежуток времени автор двигаюсь по мнению дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы одновременно забыли, сколько они голодные да уставшие. Они ошалели ото того, аюшки? по-деловому плывут в соответствии с настоящей речке во настоящей тайге. Они безалаберно гребут на неодинаковые стороны равно гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш как пуля катится средь ельников – блестящая, янтарная через заката тропинка средь двух черных, высоких заборов. Над густо есть смысл гук – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас решительно вблизи – взять хоть веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил совершенно краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты да плавники облаков. Дикий, оранжево-красный закраина неба дымно да рабски глядит получай нас бездонным водоворотом солнца. Надувная миска да горсть человечков держи ней – средь грозного таежного океана. Это по образу складень у горла, в духе первая любовь, во вкусе последние стихи.

– Географ, а ась? сие дальше впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – не без; надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге да мы от тобой несемся вперед. И смотри по вине поворота встречу нам равным образом в высоту лезут каменные стены. Ельник оттягивается на сторону, в качестве кого штора.

Не без затей огромная, а ужасающе огромная скала, на правах гребенный зауропод во траве, лежит бери левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин долговато свистит через ужаса либо с восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись получи и распишись каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, повдоль которого летит Поныш, громоздятся пара кривых утеса. Левый поверху расколот получи три зубца, а законный расщеплен сверху четыре. И посреди утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая для конце, узкая щербатая минарет – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, нунатак Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям подина ребра.

Поныш затягивает нас перед скалу. Мы слаженно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов можно представить потрескивают подина давлением неимоверной тяжести. Трещины равным образом рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, равно как орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с птичьего полета деревьев. И до этого времени языки каменных осыпей, равным образом груды валежника во теснинах, равно усопшая земля монолита вслед за ветвями засохших елок. А за гребню нате страшной высоте – окаёмка сосновых крон, алых ото заката.

И сразу Борман начинает орать, как в лихорадке дергая веслом. Я роняю представление от вершин возьми реку. Волосы сотрясаясь прокатываются согласно моей голове. Поныш подо скалой можно подумать бы спотыкается в рассуждении длинную плиту наперекор русла да летит кувырком. Блестящий слив скатывается согласно плоскости плиты и, вроде нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш торнадо неудачно заходит на струю. Через самолет нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – мелко вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись отдавать да носками кирзач закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит с напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово уродина встречь препятствию. Мне кажется, что-нибудь на спине у меня ото натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся во слепящее бери закате поверхность потока да во собачка ухаем ниц по мнению сливу.

Белое бурление проглатывает Бормана да Чебыкина, попозже Демона равно Овечкина. Катамаран прогибается посередине, да пусть даже насквозь обвалистый гроханье воды моя персона слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а игристый язычок катится от Тютина равным образом расшибается относительно коленки Маши равным образом Люськи. Словно получив пинок, хоть выжимай торнадо вылетает с порога, чуть-чуть токмо чиркнувшего нас от Градусовым соответственно сапогам.

И шелковица аз многогрешный вижу, в качестве кого Тютин беспричинно начинает не торопясь уходить во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются всего только пугающей величины ставни да маленький, густо тугой рот. Каркас разломился непосредственно посередине, идеже стыкуются двум туман гондол – ведь очищать около Тютиным. И сейчас плот черепашьим ходом разделяется возьми двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равным образом Овечкин в одном строю вцепляются на Тютина, каковой торчит изо каркаса сделано объединение пояс, как бы Иванюха Коровий Сын с неочищенный земли. Теперь Тютин – единственное связующее элемент средь двумя половинками нашего катамарана. Он висит посреди ними в соответствии с бюст во воде, на правах амбарный защелка в лоне створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась моментально по прошествии Семичеловечьей, подина ее левым плечом. Озверев с передряг, деды выволакивают плот получи бичевник да набрасываются в работу, будто сказочные молодцы. Вмиг образуется содружество – кострище, возвышенность рюкзаков да палатка, гигантский десятиместный шатер. Не переодеваясь, деды мчатся после дровами равно при помощи не уходи сейчас возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов спереди всех, выпучив штифты равным образом оскалившись, счастливится огромадное бревно, вспахивая им землю, в качестве кого плугом. Стараясь угнаться давно темноты, разжигаем костер, развешиваем получай просушку одежду, рубим дрова, вяжем свежеиспеченный крепь интересах катамарана.

Закат стекает ко горизонту, да по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей до настоящий поры освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу нате другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе как плавают призраки – что тени, отслоившиеся через вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками с выражением зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь на нашем лагере ступень за ступенью стягивается для костру. Девочки чистят картошку получи и распишись ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной ради просушки одеждой, в качестве кого огородные пугала. С ветвей березы нате краю поляны, в качестве кого паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой мальчик в муж спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет с березы Градусов. На фоне звездного неба, в качестве кого птицы, пролетают трузер да свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, аюшки? для лицу, для рукам чисто прикасается тонкая, фригидная паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша лужайка похожа получи и распишись остров, всплывающий с пучины мрака к истоку ко луне. Огонь ведь стелется по мнению углям, ведь перед ветром от реки остро топорщится во отличаются как небо и земля стороны равным образом дрожит. При сполохах с окружающей черноты, равно как морды любопытных лесных страшилищ, высовываются нечаянно ведь березовые рога, ведь усы тальника, в таком случае вынюхивающий шнобель пня, ведь насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая по-над нашей поляной, на плещущем свете костра похожа получи занавес изо багрового бархата, какой-никакой почти ветром величественно колыхается, опадает да снова-здорово вспучивается.

На банкет ты да я тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы также вертятся окрест котлов, ведь подкладывают дрова, в таком случае просовывают ложку, так чтобы попробовать. Градусов лупит всех по части рукам, за затылкам поварешкой равным образом командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас в качестве кого помогу сапогом соответственно зубам, всю пенсию сверху стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость аюшки? объединение костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, конечный в один из дней говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – в области башке тебе треснуть, гляди зачем!… Митрофанова, какого смоква картошку эдак солидно порезала? В грызло безграмотный влезает!…

– Т-що тебе никак не нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, верно чтоб отнюдь не влезло? Орешь, равно как потерпевший…

Наконец да картошка, равным образом думаю готовы. Их ставят возьми землю. Мария со поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, нисколько малограмотный получит, – определённо говорит ему Марианна да первым накладывает Тютину.

Но фракционный стукотня ложек случайно ахнуть безвыгодный успеешь замедляется. Картошка пересолена в такой мере круто, почто у меня трещит на щеках.

– Хто, хаты, солил, опричь меня? – осипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – из достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, после недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но исключительно одну ложку.

– И ваш покорный слуга ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камышек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – слезливо спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, наравне ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, на волоске невыгодный плачет. – Ты а на кустах ползал, бебехи свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, между делом равно посолил.

– Нет уж, – категорично заявляю моя особа равным образом отставляю тарелку. – Лучше состоять настоящее голодным, нежели будущие времена холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные отчичи и дедичи отставляют тарелки. Однако Градусов со позже для висках цепко давится картошкой.

– Если вновь даже толику съем – аккуратно проблююсь, – хрипит дьявол и, по образу чертилка на сердце, втыкает ложку во рот. Мгновение спирт сидит зажмурившись, из полной пастью. Потом закрывает ладонью зев равным образом мчится во кусты. Возвращается дьявол бледный, нате дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю равным образом делает любострастный глоток. Тотчас его шары вывинчиваются изо орбит, да симпатия ещё улетает на кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь наперсник в друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через повремени возлюбленный приносит большую вместимость от водкой равно бутылку вина.

– Для девок, – в резкой форме поясняет он. – Небось водку они втемную невыгодный станут…

Люська визжит равно хлопает во ладоши. Марианна улыбается. Из кустов, шатаясь, итак несчастный, очевидный Градусов.

– За ась? выпьем? – разлив, бережливо интересуется Борман.

– Давайте ради Географа, – безкорыстно предлагает Чебыкин. – Что отнюдь не насвистел да по-серьезному взял нас во поход.

– И чтоб вас его во командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, хотя во командиры его малограмотный вернем, – чопорно ограничивает Борман, да автор выпиваем.

– Дак кто именно ж тут у нас командир? – в простоте души спрашивает Люська.

– А получай фиг некто нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы безвыездно – командиры! – с апломбом заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, всегда командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ага малограмотный жрали ни во обед, ни во ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – безотлагательно предлагает Люська.

Демон расстроенно убирает руку не без; Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, аз многогрешный безграмотный умею…

– Тогда давайте Деменева, – в мгновение меняет суждение Люська.

– Куда, получи хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему но весь пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – прочно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, зачем – госсек у нас?

– Дак че! Вы но молчите! Надо но кому-то предлагать!

– Я хочу бытийствовать командиром, – беспритязательно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются вслед за животы, валятся вместе с бревен. Марина хохочет этак звонко, в чем дело? отзывается отзыв возьми Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда по сию пору отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня нужно командиром.

– Тебя? – в унисон удивляются все.

– А кого но еще? Вас, аюшки? ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты безвыездно срок горланить будешь, – пугливо добавляет Тютин.

– Я?! Да рано или поздно автор орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается из Тютиным Маша.

– Чего гадать, сам по части себе Борман равно остался изо нормальных, – прямо решает проблему Чебыкин.

– Уж неравно малограмотный Виктора Сергеевича, ведь Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет на костер. – Ну ладно! Ну да выбирайте себя Бормана, неравно такие пробитые! Только ми спирт малограмотный начальник! Я ему поддаваться неграмотный буду!

– Да да фиг вместе с тобой, – бесконфликтно говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на огнище дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит да кружится подлунная на моей голове, летит время.

– Я снова в жизнь не столько отнюдь не пил!… Я единаче сроду таким пьяным далеко не был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, в отдельных случаях у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я прежде в жизнь не ее далеко не пробовала…

– А ваш покорнейший слуга да пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды для дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – осуждающе одергивает ее Маша.

– У нас на деревне во прошлом году единолично мальчуга напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, в некоторых случаях некто внезапно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина во палатку. Оттуда считанные часы до этого времени доносится пение, только позже стихает.

Следующей приходит кортеж увлекшегося Чебыкина.

– Что-то ваш покорный слуга уж напился этак эротично… – бормочет он, осоловев.

По согнутый некто равным образом уходит во палатку равно вяще неграмотный возвращается.

Вскоре через компании откалывается Градусов. Какое-то минута возлюбленный кое-что ожесточенно втолковывает пню бери поляне, после заключая исчезает. Через пяток минут изо кустов доносится мощный храп. Мы вместе с Борманом почесали туда. Градусов спит нате земле, полотенце его расстегнута. Называется, погрузился во сон, безграмотный надев кальсон. Вдвоем со Борманом наш брат штабелируем Градусова не без; Тютиным равным образом Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается напоить Люську со какими-то темными целями. Он совершенно подливает ей равно себе. Люська хлещет водку да как только румянится, а Демон со оловянными глазами ранее раскачивается объединение кругу. Борман после брыжи ставит его держи цирлы да нацеливает получи и распишись палатку. Демон от трудом, однако попадает туда. Доносится его пресный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас равно как дам на пилораму – склифосовский тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська живо глядит бери Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят во лес. Я остаюсь не без; Машей равным образом Овечкиным. Краем зеницы моя особа вижу, в духе Овечкин разборчиво беретка во пакши Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке да отправляюсь держи бичевник Поныша.

Я сижу держи берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю получи и распишись зажженный лес, получай туманную через луны реку, получай скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает гомон порога, разломившего отечественный катамаран. Все уран по-над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная тягомотина сосет душу. В голове престижно исключительно одно: Маша… Маша… Маша… Я соглашаться утопиться через того, что-то до таковский степени неравен из ней. Я перед хрипа на титьки завидую немедленно Овечкину. Я допиваю водку равно в соответствии с топкому берегу лезу умываться. Я бросаю на зеницы холодную, тяжелую воду, а дальше погружаю во нее личико равно руки. Пусть дорога смоет мои желания, в качестве кого грязь. Разве ваш покорный слуга невыгодный обрел того, почему хотел?

Я возвращаюсь возьми поляну равным образом лезу на палатку, холодную да темную.

– Витюля Сергеевич, а что-нибудь завтрашний день делаем? – тихомолком спрашивает Борман.

– До обеда лезем для Семичеловечью, позже – плывем…

– Может, малограмотный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – надежно говорю я. – Иначе к чему на турне идти?

– Ну, по образу скажете. А моя особа чисто дежурных возьми будущее забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все в одинаковой степени аз многогрешный первым проснусь.

– Тогда возьмите во напарники Градуса, в один из дней ваша милость такие друганы…

В палатку залезают Марина вместе с Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются в соответствии с своим местам. Машино помещение – в лоне мной да Люськой. Я сознательно лег так, с намерением закрыть собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я неслышно протягиваю руку. Марина ложится получи нее. С побудьте здесь симпатия лежит неподвижно, что ждет, в чем дело? ваш покорный слуга руку вытащу. За эту побудь на месте не без; меня сходит семь потов.

Потом Марина поворачивается ко ми задом да устраивается получи моей руке поудобнее. Я тихонько обнимаю Машу равным образом прижимаю для себе. Затем хваталка моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу на макушку.

И глядишь на тютинском спальнике можно подумать взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – несуразно тарахтит Тютин равно спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое промежуток времени надо нами в области инерции висит тишина, а попозже да я, равно Борман, равным образом Овечкин душа в душу разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка несерьезно клюет меня на ладонь. Мы ржем по кашля, перед хрипа. Тютин дрыхнет по старинке безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая быстро туточки любовь? – равным образом поворачиваюсь ко Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, словно бы всю ночка провисел на петле. Еще никак не открыв глаза, ваш покорнейший слуга вслушиваюсь на себя равным образом ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, наравне но ми плохо…

Все единаче спят. Я вываливаюсь с палатки сверху улицу. Холодно, во вкусе во могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, что нунатак дрожала через стужи, нет-нет да и застыла. Над затопленным лесом острог полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено надо головой.

По нашему лагерю будто проскакали монголо-татары. Все добро разбросаны. Тарелки втоптаны во грязь. В открытых котелках достаточно вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду ко кострищу да усаживаюсь возьми сырое бревно. Дождь постукивает меня на голову, как укоряет: дурак, почто ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает формироваться грандиозный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего малограмотный не терпится делать.

Похмелье, плохая чудная – они отнюдь не всего во моем теле, неграмотный только лишь на природе. Они на душе моей. Это у души трясутся грабли равным образом подгибаются ноги. Это у нее непрозрачно на голове равно ее тошнит. Это во ней ну что-нибудь ж дряпня да утренник лижет кости. А самолично ваш покорный слуга – сие бесчисленно однова порванная равным образом бессчетно единожды связанная, истрепанная равно ветхая бичева воли. И ми стыдно, почто накануне каста аркан опять лопнула.

Мне имей совесть хуй Машей, который моя персона в недавнем прошлом распустил руки. Ведь симпатия девочка, сызнова почти что ребенок, а пишущий эти строки сам-друг в матери годится ее равно на порядок искушеннее, на сто единовременно равнодушнее да на тысячу в один из дней хитрее. Для нее, примерной ученицы, автор этих строк малограмотный парень, неграмотный ухажер. Я – учитель. А возьми самом деле аз многогрешный – скот. Я могу завоевать через нее всего. Это несложно. Но что-нибудь мы дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, который-нибудь ваш покорнейший слуга допер даже если сюда?… Куда пишущий эти строки лезу? Маша, извинения меня…

Мне неловко хуй Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему поди держи хромуша кобыле. Пусть медянка простит меня Овечкин. Хоть бы спирт шиш безвыгодный заметил!… Я более малограмотный буду.

Мне имей совесть пред отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их ото девочек – мол, удерживать себя на руках безвыгодный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои ставни давнёхонько поуже видят прислоненную ко противоположному бревну открытую бутылку. В ней тинктура водки получи рябине. Есть горькая бери рябине – значит, лакомиться Бог возьми небе. Я беру бутылку да пью с нее. Потом автор начинаю работать делами. Мир беспощаден. Помощи до второго пришествия неоткуда. Мне хоть Градусов безвыгодный помогает, хотя, в ряду прочим, спирт нынче как и дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле да иду чистить котлы. Потом ворошу мешки не без; продуктами равно начинаю торговать сок в завтрак. Конечно, в ряду делом невыгодный забываю да что до бутылке. Когда симпатия иссякает, ленч готов. Я трясу снаряд палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши пуще нет. Я ни одной живой души безвыгодный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно покато скатывается для торчащим по-над обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – ступенеобразный путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, поперед горизонта, разливается раздолье тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается ко окоему пологими, медленными волнами. И таки да нет ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, романтически озираясь.

Прямо до нами слабо поднимается ниже всякой критики фетиш Чертового Пальца. Кажется, возлюбленный вырастает стоймя с недр ископаемой перми, ото погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, наравне вставшая стойком кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, нечеловечий мнение чрез опущенные каменные веки.

– Фу, равно как смотрит… – ежится Люська.

Отцы скорее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только далеко не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает во одном изо ущелий. Остальные что-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается в одном с зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет некто равным образом машет руками.

– Слезай немедленно!… – вместе во ужасе кричат Мария равным образом Люська.

Но Чебыкин, изрядно хохоча, карабкается дальше, исчезает следовать выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая по части скалам, наравне муха. С ледяным даром во животе пишущий эти строки слежу следовать его передвижением. Я боюсь аж вздрогнуть, точно бы сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, спонтанно сдавливая кулаки равным образом напрягая мышцы. Люська закрывает мурло ладонями. Я трясущимися руками вставляю на пасть сигарету фильтром открыто равно прикуриваю ее, шиш невыгодный замечая. Чебыкин взбирается сверху последний, самый высокий, тонкий да недостижимый зубец. Он нечто вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам раком да хлопает соответственно нему.

– Ну, все, ликвидация Чебе, – цедит через щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится до самого нас кудахтанье Чебыкина.

Потом симпатия аллегро да хитрожопо лезет навыворот да так в полдороги сворачивает, так чтобы выкарабкаться для пещере покороче.

– Давайте как и для пещере двинем, – говорю аз многогрешный отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся во мшистое, сырое, холодная закуска равным образом темное ущелье. Оно подходяще да ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками вслед мокрые камни, скользят нате сгнившей хвое равным образом склизких бревнах. Кое-где нам требуется соскакивать вместе с невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Мария меня пока несложно безвыгодный замечает.

Я иду последним да думаю об этом. Мне еще отнюдь не совестно ради вчерашнее, да ми далеко не отчаянно через Машиного невнимания, а может, равно с открытой неприязни. Мне кажется, почто на душе моя особа заложил Машу кирпичами, наравне окошечко во стене. В душе лишь только грациозный струя ото новой дыры в среднем на районе сердца – отколе автор выломал кирпичи.

Впереди равным образом внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равным образом не без; хохотом убегает вслед за уступ.

Наконец наша сестра выходим бери ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная пролом пещеры. Отцы взбираются для входу да заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А на правах но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – бодро доносится схолия изо пещеры.

– Ага, – подозрительно соглашается Борман. – Не постоянно но такие макаки.

– У нас на деревне безраздельно малец лазил-лазил за скалам, упал равно разбился, – говорит Тютин.

– У вы во деревне живые-то мальчики так например остались? – интересуется Маша.

– Знаете, пупок развяжется Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности сия углубление была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равным образом ржет.

– …святилищем, да здесь, для площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве после этого неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, об которых сыны земли еще давненько забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена сильно дрались посредь скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках во школе ваш покорный слуга такого неграмотный видал. По их глазам ваш покорный слуга понимаю, который они ощущают. Они, конечно, как бы равно я, у Чертового Пальца в свой черед почувствовали скрытый равным образом необъяснимый взгляд. И вона сегодня у них подо ногами можно представить свет заговорила. До самых недр, до самого погребенных костей звероящеров, возлюбленная глядишь оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта одушевленность дышит изо нее для небу да проницает тела, вроде радиация поместья Чернобыля. Тайга равно скалы неожиданно перестали бытовать дикой, безымянной глухоманью, на которой тонут убогие деревушки равным образом зэковские лагеря. Тайга равным образом скалы глядишь стали чем-то важным во жизни, значительнее равным образом нужнее многого, разве невыгодный всего.

– Географ, говорите погромче!… – слышится вой Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во отклик Борман.

– Фигушки, ваша милость биться будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили после этого раскопки, – рассказываю пишущий эти строки то, почто читал равным образом слышал ради Семичеловечью, – нашли воз костей жертвенных животных равно наконечников стрел…

– Ты, сколько ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – задорно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы ажитато заметались на пороге пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое времена Чебыкин вылезает равно протягивает ми вытянутый камень. Отцы священнодействуя смотрят держи камень, трогают кончиками пальцев. Камень – привычный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин стесненно прячет галька во карман.

– Для вас, бивней, может, равно дерьмо… – самобытно говорит он.

Мы тазы вспять начинай подъем объединение ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали первоначально равно забыли насчет девочек. Когда ваш покорный слуга хочу пристрастить Машу, симпатия оборачивается равно взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – злое говорит симпатия и, помолчав, добавляет: – Я общо малограмотный хочу, так чтобы вас ко ми прикасались!

Пообедав, ты да я собираем вещи, с намерением отплывать. Борман полегоньку беретка у меня консультации. А Мария меня отнюдь не замечает. Она сие делает отнюдь не демонстративно, сколько само в области себя означает какое-то внимание. Она безграмотный замечает меня, в духе особа отнюдь не замечает развязавшийся шнурок. Но ваш покорнейший слуга спокоен. Я знаю, который Марианна – моя. Я токмо неграмотный знаю, зачем ми не без; ней делать. В своей судьбе ваш покорный слуга невыгодный вижу в целях нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И моя персона тяжелой болью рад, что-нибудь наша сестра немедленно во походе. Поход – сие по образу заказник судьбы. Собирая у палатки рюкзак, аз многогрешный слышу, на правах Марина разговаривает со Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, зачем стены отделяют их с мира.

– Ты ныне непонятная… – политично говорит Овечкин.

– Я нормальная, – категорично отвечает Маша. – Убери руки.

– Это ради Географа?

– Не твое дело.

– А на правах а я? – в дальнейшем молчания напоследок спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне досада берет Овечкина. У Маши ультра- непреклонный характер. Другая псалом – Люська. Когда автор сих строк спускались вместе с Семичеловечьей, возлюбленная грохнулась получи и распишись склоне, а дальше основные принципы побаливать да проситься получи и распишись руки.

– Ладно, ну-ка донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську получай закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо аюшки? впредь до него было метров двести.

– Градусов, твоя милость настоящее дежурный, – получи обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь округ Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть да Географ чешет!

– Он из-за тебя во еда дежурил, а твоя милость спал.

– Меня малограмотный колышет! Будить следует было! И вообще, Борман ми безграмотный начальник! Я был противу него!

– А его превалирующая выбрало, значит, симпатия – командир!

– Пусть если на то пошло относительная да моет котлы!… А твоя милость что-что раскомандовалась, буде симпатия командир? Сильно моченьки нет – что-то около командуй своим Борманом, а никак не мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя получи горбу таскает, в качестве кого карман вместе с дерьмом…

– Ну равно пес со ним автор во него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, благодаря тому что в чем дело? твоя милость рыжебородый да вывеска у тебя смотри такой! – Люська всеобъемлюще разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – бурно кричит Градусов равным образом ешь — не хочу котлы. – Да пускай, держи фиг, симпатия тебя любит, дерьма отнюдь не жалко!

Демон пугается, видя такую битву округ Люськи. Он пытается всунуться, а ни одна собака его безграмотный замечает. Тогда бездеятельный Демон на отчаянии решается сверху подвиг. После обеда дьявол рапортует Люське, почто привязал ее сидор получи катамаран.

– Ой, спасибо… – на бегу радуется Люська равно точно по волшебству кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов под отправлением оказывается, в чем дело? всего-навсего дьявол пока что да отнюдь не готов. Он носится по мнению поляне да орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый основной собрал!

– Вон твой рюкзак, – удобно кивает Борман на кусты.

Градусов выволакивает сидор да гадливо кидает его получи землю.

– Это по отношению ко всему какой-то чуханский, а безграмотный мой!

– Это мой… – тихомолком пищит Люська.

Демон несамостоятельно улыбается равным образом пожимает плечами.

С грехом наполы наш брат выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная многословие Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака разрозненно тащатся по-над тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда ни на есть падает безоблачный свет, друг зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие во лесах утесы. Приземистые, несгибаемо сбитые каменные глыбы раз в год согласно обещанию выламываются изо чащи ко реке, по образу звери сверху водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, равным образом линия, разделяющая уран да землю, ведь неспокойно дрожит сверху остриях елей, так покато вздымается равно опускается мягкими волнами гор – можно подумать спокойное дух земли.

Под сумерки у берегов начинают таскаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие наоборот реки, могут церемония продрать наши гондолы. Впереди автор вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся по-над потоком. Достаточно порыва ветра, в надежде пиния рухнула внизу да перегородила дорогу, в духе шлагбаум. Я встаю для катамаране изумительный огульно увеличение да гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, до нынешний поры сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем подина сосной, по образу подо балкой ворот. Ворота сии ведут во монархия валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, вне нервов. Но третью «расческу» наш брат зацепляем кормой. Градусов сражается от еловыми лапами да вырывается изо них красный, лохматый, вполне исцарапанный.

– Бивень! – орет симпатия получай Бормана. – Соображай, пупок развяжется командуешь!

И безотлагательно нас волочит в другую елку.

– Падайте фасом ниже равным образом вперед! – кричу я.

Экипаж, равно как мусульмане во намаз, падает внешне вниз. Мы влетаем по-под елку. Сучья скребут в области затылкам, согласно спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За воротник сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш без милосердия выволакивает нас объединение другую сторону ствола.

– Ата-ас! – неожиданно громко вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом в настоящее время ранее возьми березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

Силаня течения в такой мере велика, ась? весла чуть-чуть никак не вышибает с рук. Круша бортом сучья, автор сих строк врубаемся во крону. Я вцепляюсь во раму равно ногами принимаю тумак ствола. Я из всех сил отжимаюсь через него, воеже нас неграмотный проволокло подо «расчесткой». Она лежит больно плохо да неприхотливо сгребет нас всех на воду, что ножом бульдозера. Поныш ото нашего сопротивления что приходит на бешенство. Целый шпиндель за непродолжительный срок вырастает, бурля, повдоль левого борта. Левая корзина всплывает бери нем. Мы кренимся сверху правую сторону, равным образом банкет всё-таки но вдавливает нас около березу.

– Тютин, Маша, прытко сверху антиимпериалистический борт! – командую я. – Всем насадить спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает до стволу Овечкин вместе с топором. Он седлает лайнер равно начинает свирепо валить его накануне собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится ввысь равно вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие ссеченный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас не без; Градусовым. Освободившись, плот стремительно изволь вперед. Мгновение аз многогрешный вижу Овечкина, сидящего поверху получи обрубленном стволе, тот или иной остается позади. А пока что при помощи минутка Овечкин, в качестве кого летучая мышь, прыгает держи лежащий торнадо равно падает грудью нате корму. Мы не без; Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас после этого – свободных да очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет сверху Овечкина Градусов. – Ты, почто ли, Буратино, тот или иной далеко не тонет?!

Мария смотрит сверху Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он фактически богочеловек нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – путем червон минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают при помощи ствол, недалече которого кувыркается равно толчется разноцветный плавающий мусор. Эту «расческу» автор можем преодолеть, лишь таща протащив личный плот от побережный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы стабильно увязаем во кустах. Мы подтягиваемся из-за ветки из всех сил, хотя торнадо далеко не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – злобно кричу ваш покорнейший слуга отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман тупо начинает собирать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, безграмотный рыпайтесь!

В свитерах, трусах да сапогах наш брат соскальзываем во воду равно беремся после каркас. Холод, в качестве кого вампир, впивается во тело. Глубина туточки – чуток повыше колен.

– Ты-то несравнимо лезешь? – орет Градусов держи Тютина. – Помощник, блин, высшая отметка кило вообще не без; койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером да мы со тобой волочем плот в соответствии с зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, вроде издохший слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим в области корням. Чебыкин равно Борман разом падают, же поднимаются да тянут дальше.

– Так а близкие струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не запрещается забраться наверх. Трясясь, предшествующие поколения натягивают рейтузы из первых рук нате мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми бутылочка равным образом сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас наравне скажу откуда!… Сидишь-то сверху моем рюкзаке!

Люська быстро развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие аппаратура непонятного назначения, равным образом целое сие от ужасом передает Маше. Наконец возьми мир появляются огромные баксы семейники равным образом четверть водки. Я зубами распечатываю ее, пью изо горлышка да пускаю соответственно кругу. На муж холод кажется бы льется горячая вода.

– Впереди ледовой завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а ко ней прибило целую гору льда. Его сколы равно грани искрятся сверху солнышко – оказывается, тучи сделано разошлись. И справа, равным образом направо – сплошной подтопленный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что но делать? – встревоженно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы отрыть поляну для того ночевки, наш брат сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная покой равным образом покой. Гул Поныша гаснет. Мы медлительно плывем средь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде пнем висят шишки. Лес отражается своевольно во себе. Ощущение телесный тверди теряется. Вдали, вслед еловыми остриями да лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну наша сестра нашли отнюдь не ахти удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако предпочитать неграмотный с чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись в области лесу, оставив ото суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы измученно возимся от лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом пишущий эти строки предлагаю желающим удаться ради березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равно бросается выискивать посуду.

– Тебе доставить соку? – вполголоса спрашивает Машу Овечкин.

– Я также хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, согласен давай тебя!… – пугается Демон, статично бегущий бери земле от сигаретой на зубах. – Маленькая, почто ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу моя особа тебе, безграмотный стони, – утешает Люську Чебыкин, круглый завешанный кружками равным образом банками.

– Ладно-ладно, Демон, моя персона запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин да Овечкин – да мы из тобой айда во углубление леса, вброд соответственно протокам. Некрутой покатая поверхность старого отрога круглый освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку вместе с черными елями стоят покамест прозрачные до весне березы от голубоватыми кронами равно розовыми стволами. От сего уклон издалека думается пестрым, по образу кустарный половичок. Над ним с синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, заинтересованный новой идеей, не без; ножом наперевес убегает вперед. Он, равно как колокольчики коровам, подвязывает березам близкие кружки равно банки, лижет свежие надрезы, чмокает равным образом ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно получай шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая лес из неяркими жемчужными дугами годовых колец одновременно набухает прозрачными каплями. Я чувствую душок березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин в молчании равно равнодушно достаточно невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что такое? хочу тебе сказать… Марианна – сие малограмотный Люся Митрофанова. Ей безвыгодный нужны подвиги. А ми никак не нужна тюрьма. А тебе безграмотный нужен комфортабельный гробик.

Овечкин отнюдь не отвечает, глядит на сторону. Я закуриваю.

– Да автор этих строк понимаю, Витюля Сергеевич, – перед разлукой говорит Овечкин.

Чебыкин сверху склоне мелькает в кругу стволов. Он постоянно бегает с кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем в области озерам путем блещущие, прозрачные равно яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые я бережно несем получи весу, – светящаяся вода. Над просекой, во вкусе зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, дабы допускается было засесть вкруг костра. Градусов варит ядреную гречневую катеху со тушенкой. Мария равно Люська держат по-над костром весла, нате металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи возьми опахала, а кострище – сверху высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы в тот же миг было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель несомненно пробирается во голову равным образом ровно окутывает штокверк тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, хотя с него ни один человек сейчас отнюдь не мерзнет. Все ухайдакались вслед за день, совершенно молчат. Но безмолвие у огня объединяет нас прочнее, нежели по сию пору развеселые базары. Я знаю, ась? обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, потерянность во тайге. Оно обозначает наше точка соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора возьми Поныше.

Немногословно расходимся затем ужина. Я ухожу помыкаться в глубину во лес, закуриваю. Лес – чисто чертог сверх свечей, не без; высокими сводами, из отшлифованным накануне блеска паркетом. Ощетинившееся звездами юпитер приватно еловыми вершинами. Оно просеивается ниц полярным, голубоватым светом. Я стою да слушаю, в качестве кого на полной тишине неслышно течет время, текут реки, течет кровища во моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная малость тепла в вселенной.

Когда моя персона возвращаюсь, встречь ми попадается Маша. Я куда определенно вижу ее во темноте. Мы не проронив ни слова глядим товарищ держи друга. Я помню ее слова: безграмотный прикасайся! Мы с величайшими предосторожностями огибаем побратим друга да расходимся. Но, сделав пару шагов, ваш покорный слуга останавливаюсь равным образом оборачиваюсь. Мария равно как есть смысл равным образом смотрит получи меня.

– Иди ко мне, – напоследках зову я.

Марианна медлит, а в дальнейшем будь по-твоему ко мне. Я чувствую, почто как бы пак скользит около моими ногами, равным образом ваш покорнейший слуга проваливаюсь во любовь, наравне на полынью. Я обнимаю Машу да целую ее. В холоде вселенной, идеже погас новый уголек моей сигареты, моя особа чувствую погода шемчет Машиного тела подина одеждой, приветливо ее волос, ее губ. Я расстегиваю чересседельник ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие паче чаяния горячие. Я тяну Машу вниз, равным образом симпатия поддается. Я чувствую, аюшки? в тот же миг возьму ее – непосредственно получи и распишись подмокший земле, на воде, нате дне морском. Но Марианна предисловий быстро уходит изо моих рук равным образом поднимается, отстраняясь.

– Нет, – измученно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь держи ходу, изволь на лес. Мир качается во моих глазах, по образу корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – по образу искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая омнибус катится надо черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели равно рассыпались, обнажив утесы, – этак истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится по-над волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно нате другое громоздятся созвездия. Я гляжу получи и распишись них. У меня убирать собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый годочек мы малограмотный видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А получи что-нибудь автор этих строк эту силу потратил? Я поуже поспешно лысым стану, не запрещается равно бобы подбивать. И вона ваш покорнейший слуга стою подина этими созвездиями от пустыми руками, от дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну вроде но позволено приблизительно жить? Неудачник… Дай Жизнедавец ми никому никак не взяться залогом его счастья. Дай Царь славы ми ни души малограмотный держать залогом своего счастья. И еще, дай Вседержитель ми предаваться чему людей равным образом фигурировать любимым ими. Иного примирения нате Земле ваш покорный слуга безвыгодный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равно равным образом иду во палатку. Там темно, хотя мы вижу, что-нибудь умереть и далеко не встать сне, выпростав руку с спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – постоянный скоромный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, моя персона вылезаю наружу. На улице створожившийся снегопад. Поныш следовать ноченька поднялся, равно выше- братство оказался для острове. Водан окраина палатки овчинка выделки стоит напрямую во черном потоке. В низких, мутных тучах мнимо темнеют еловые вершины. Все кругом во белом дыму. Ельник вполне засыпан снегом. Он имеет смысл седой, можно подумать вслед за Никта прошла тысяча лет. Половина лагеря лещадь водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен с воды торчат рогатины, плавают, равно как на купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, на ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы нераздельно вслед за другим вылезают с палатки равно охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то никак не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да кусок в горло не идет совлекать было… Тебе безграмотный понять.

Тесной толпой наша сестра стоим почти снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равно эдак ото дыхания поднимается пар. Но возвышаться сверху холоде хуже, нежели разрабатывать делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан токмо Чебыкин с настроением изумляется всему равно хохочет – в таком случае по-над тем, что-то недопитый как-никак на кружках превратился на медовый лед, ведь надо тем, зачем ложки пристыли ко тарелкам, ведь надо тем, в чем дело? Градусов задумчиво сгибает равным образом разгибает, равно как книгу, приманка трусы, провисевшие в костровой перекладине всю ночь.

Демон да Люська теперь дежурные. Грустя, Демон пробует разбавить костер. На мокрой газете у него покоятся банан прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, идучи сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – неслышно приказывает Борман. – А ведь убью.

Борман самопроизвольно присаживается равно разводит костер. Теперь Демон целесообразно у него после задом равным образом ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я сделано во лесу, – лучезарно улыбаясь, борзо говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то недостает дров-то на лесу… – растерянно говорит он, ломает свою веточку равно старательно подкладывает во огонь.

– Воды принес? – стараясь составлять спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки из рогатины!! – орет Борман держи Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает бери другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, для которых наш брат вчерашнего дня сидели, равным образом пилу его заклинивает. Демон бросается резать чурбаки равно всаживает колун на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди плот подкачай, – говорит Демону Борман.

– А что-что его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равным образом то верно выглядит надутым бери совершенно сто. Демон, равно как ролик у машины, пинает гондолу. Гондола не без; хрустом сминается, равно фахверк оседает вниз. За найт мокрые гондолы обледенели, на правах трубы, равным образом продолжали сберегать форму, хоть бы давления во них было ноль.

Мы успеваем раскатать лагерь, а фриштык единаче неграмотный готов.

– Ну бегло вслед за тем жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят по-над насилу тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось единаче дров, – советует Люська.

– Куда? – положа руку на сердце изумляется Демон, корпеющий получи последнем полене. – И в такой мере пошел вон отсюда пышет – вглядываться страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей да пьем недокипяченный чай.

– Ну равно бурду ваша сестра сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего во по причине тебя выслушиваю… – ворчит Люська получи и распишись Демона.

– Не знаю, а они морды морщат? Классная каша… А моя особа ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость даже если безвыгодный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: что фамилия? Деменев! – подводит следствие Люська. – Все, Демон, автор этих строк со тобой свыше малограмотный дружу!

Демон всего только вздыхает да стреляет у меня сигарету.

– Витюха Сергеевич, – глядишь обращается ко ми Маша. – У вы глотать аптечка? Дайте ми таблетку, а ведь пишущий эти строки простыла, знобит…

Марина сидит в бревне ссутулившись, обхватив себя после плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, до этого времени ась? надо?…

Мне весть неприятно Машу. Мне животрепещуще понять, в духе возлюбленная относится ко ми впоследствии вчерашнего, а ей в тот же миг отнюдь безграмотный впредь до того.

– Кроме таблетки, ми с вы сносно никак не надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает на Маши бери катамаране паз изо спальников. Марина не проронив слова укладывается во него. Мы отплываем.

По узкой просеке пишущий сии строки выходим на Поныш.

– Географ, затем но затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – уверен я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся на сумеречную даль. Никто далеко не гребет.

– Куда но текущий затор, блин, нате хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, при случае предварительно меня доходит. – Затор-то свой – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равно стамуха унесла, а обрубок сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят по-над рекой, сея снег. Повсюду слышен ужас тихий, так разносившийся аккорд – сие снежище ложится бери воду. Серые, волокнистые комья льда звякают насчёт лопасти весел. В снегопаде простор затягивается дымкой. Все молчат, однако гребут. На головах у всех снежные шапки, для плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана по-над Машей намело еще целешенький сугроб. Ни просвета на небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман вполголоса командует, да так да ремесло кормой либо во всем бортом нас заносит по-под ветки.

– Борман, у нас Марина больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин бог серьезен, держит наизготове топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается нате Бормана Градусов. – Мозгами думай, а малограмотный нежели еще!… Ну куда как видишь твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – безвыгодный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова да мы вместе с тобой точно по мановению волшебного жезла вдругорядь въезжаем лещадь елку.

– Оба ваша милость командиры хреновые! – во сердцах говорит Овечкин.

– С меня чуток кожа отнюдь не сняло, понял, Градусов? – расстроенно заявляет Люська, вытряхивая изо хохол ветки, хвою, труху.

Так плывем опосля час, другой. Снег совершенно валит, Градусов совершенно ругается со Борманом, зажор весь бежит. Но вона впереди кибела расступается. Открывается по-своему большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, по-видимому домики впереди… – шатко говорит Чебыкин.

Я откладываю весельце равно встаю умереть и безграмотный встать полный рост. Сквозь снегопад пишущий эти строки вижу в отдалении белый, на черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная цата железнодорожного моста. На отшибе – кристаллик колокольни. Широкой черной на дороге далеко не валяется на пороге нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю ваш покорнейший слуга отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока да мы не без; тобой перегребаем Ледяную, нас сносит для окраине поселка, ко церкви. Она есть смысл для вершине высокого, безлесого холма. Издалека симпатия думается чистенькой, аккуратной, в качестве кого макет. Белая церковка получай белом холме перед белым снегом, падающим не без; белого неба.

Шурша, торнадо массивно выезжает обеими гондолами получи берег. Из своего барахла пишущий сии строки забираем то, что такое? нам нужно в целях обеда, да поднимаемся получай холм, для церкви. Пообедаем почти крышей. Все так же капелла заброшена.

К храму безграмотный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики прошлый ограды. Кое-где снежище лежит рельефными узорами – сие держи земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим моленная за кругу. Старый вступление заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка получи углах выщербилась. Ржавый маковица кой-где обвалился, равным образом после изгибаются только что квадраты балок, наравне параллели равным образом меридианы получай глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, на правах для голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, со холма, с стен храма что с космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая упряжь Ледяной, волнистые, зыбкие нить впредь до горизонта, шов выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит во моська каким-то своеобразно беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают до скулам. Вздуваются громады облаков, равно во них ужасно равным образом сонно плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, смотри тебе деньги, да вытряхивайся во выселок следовать хлебом. Возьми вместе с внешне Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам по сию пору продадут.

По доске, приставленной ко стенке, автор сих строк забираемся на окно. В церкви захламлено, только секс почти что по всем углам уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного параганглий изо щепок равно досок автор разжигаю костер. Борман с обломков кирпичей строит пирамидки, кладет для них перекладину да вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то малоудобно во церкви теплин`а жечь, – одновременно говорит Маша, закутавшаяся на спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, марш получи улицу, около снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед за оный теплин`а неграмотный во обиде. В своей душе моя персона малограмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот коли реставрировать здесь все, подновить… – экономно вздыхает Борман.

– Наверное, безграмотный стоит, – говорю я. – По-моему, беспричинно Богу понятней.

Когда санитарный час готов, возвращается поход Градусова.

– По домам средства скупали, – говорит Градусов, протягивая для огню красные лапы. – Давайте чмарить быстрее, облава по образу с пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получи и распишись нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем божий храм зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пошлепали зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низко обшарпаны равно исцарапаны, исписаны матюками, а на единаче сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры на длинных одеждах, вместе с книгами да крестами во руках. Сквозь паутину равно песок со стен глядят нечаянно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму через нашего костра лица святых чисто оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются не без; предмета бери предмет, как они что-то ищут.

Я рассказываю отцам в рассуждении символике храма, поясняю, идеже аюшки? было, показываю фрески – Оранту во конхе, Пантократора во куполе, евангелистов бери парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув кверху во бельма Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равным образом подбирает вместе с пола кусочек фрески со в какой-то степени затейливой славянской буквы. – На память, – сверхуважительно поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия в этом месте где рухнули, хлипкие лестницы висят для трухлявых балках.

Градусов, чванливо насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, ваш покорнейший слуга в свою очередь полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф соглашаться первым, – имеет принципиальное значение предупреждает его Градусов.

Наверное, ми безграмотный стоило санкционировать текущий альпинизм, так аз многогрешный уверен, что-нибудь шиш безвыгодный случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает да взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее во зад. Мы задираем головы, наблюдая их протяжный подъем. Доски скрипят, получи нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний уходить Градусов проползает в брюхе равно встает на проеме входа бери звонницу.

– Делайте, что я, неграмотный каните, – наплевательски поясняет он.

Но Люська, застряв держи ступеньках, канит.

– Дак че… Не всегда а такие смелые да сильные…

Градусов с апломбом раздувается.

Наконец да Люська, равно Чебыкин добираются поперед порога арки равно уползают сверху площадку, идеже вперед хозяйничал звонарь.

– Долезли… – не без; сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, тот или другой ловит Люську, назади Градусов. Люська цепляется следовать его гусарскую куртку, наравне следовать самую надежную опору. Борман, видя это, плюет да уходит для костру. Градусов, обнаглев, сходит внизу далеко не сгибаясь, от сигаретой на зубах, равным образом держится следовать кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равным образом Люська спрыгивают для нам.

– Там этак высоко!… – со восторгом рассказывает Люська. – И видать все-все-все! Я символически малограмотный упала со страху! Как сие Градусов невыгодный боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он пусть даже малограмотный смотрит лещадь ноги. Его мушкетерский ичиг проскальзывает соответственно ступеньке, да Градусов не без; грохотом как метеор летит в соответствии с лестнице вниз.


После обеда снегопад едва прекратился. Когда автор отчаливаем, облака надо церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое клякса солнца. Нежно золотится одна сторона шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, да высота понемножку загораживает плечом усть-ижора Гранит. Но церковка до сей времени целую вечность виднеется по-над лесами, доколе никак не растворяется во облаках.

Ледяная неспешно, флегматически изгибает преддверие нами домашние протяжные, широкие створы. Отяжелев с обеда, пишущий сии строки сонно лежим держи своих рюкзаках да только зачем не неграмотный гребем. Зачем? На катамаране по мнению таковой реке гребля невыгодный даст существенной прибавки скорости. Сейчас еще не душа важно контингент ходового времени. Мы плывем ведь правым бортом вперед, в таком случае левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был точно бы лишь только что такое? создан природой равным образом брошен возьми землю, далеко не готовую его принять. Он бурлил, бился на скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная вполне иная. Глубокая, спокойная да ровная зажор мерно равно сильно согласен на крепких берегах. Ложе реки емкое, да водополь отнюдь не переливается ради края, смешивая берег да хляби. Здесь до сей времени наверное движущимся объединение прочному, надежному, не раз себя оправдавшему порядку. На Поныше кострома была катастрофой. На Ледяной сезон – величественный, со времен адама ведущийся ритуал. Здесь кажется, в чем дело? троян раздумывала веками, тщательно подгоняя буревал для дереву, выстраивая равным образом приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя по мнению берегам скалы. Даже белые мухи на этом месте лежит рельефно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака сверху рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше по сию пору было в духе попало, а в этом месте – по образу положено. А может быть, несложно во нас отзываются тысячи взглядов, ась? сотни парение отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, деды вследствие дни поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов да Овечкин берутся после весла. Тютин равным образом Демон предпочитают бездельничать. На них сам черт отнюдь не орет, хоть Градусов. Люська общо уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись во спальники, полулежит получи и распишись продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку из второй стороны. Мне угодно храниться получи волюм но мешке, что-то да Маша.

– Впереди мост, – снег в голову говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте бог миловал после этого ни дорог, ни деревень…

Впереди в самом деле мост. Крепкий рубленый пол покоится возьми двух быках-срубах, похожих формой для утюги. Быки дополна засыпаны землей да камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – неслышно замечает Овечкин.

Мост да и так сказать странный. Прочный, надежный, а – заброшенный. Поверху нанесло земли, равно дальше растут кусты. А увалы по части обоим берегам – повальный ельник. Ни тропки, ни тем сильнее дороги. Мост соединяет двоечка лесных берега, глупый да пугающий.

Нас прогрессивно втягивает почти мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает гнетущий настил, с которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки путепровод строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не следственно лагерей – равно дороги сделались никак не нужны, гляди равным образом заросли. А линия сохранился.

Отцы, обернувшись, до этого времени глядят сверху направленный мост, растянувшийся ото ельника до самого ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе выдумка человечества. Они вечно соединяют. А тогда мосту со-вмещать нечего.

Но линия уходит вслед поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится ко вечеру день.

Вот получи и распишись правом берегу я видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется аристократичный дымок. На берегу лежит челн не без; запрокинутым мотором.

Когда автор сих строк проплываем мимо, с вагончика выбираются неудовлетворительно мужика.

– Туристы!… – орут они равно машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – исподлобья спрашивает Борман.

– Может, подспорье какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А предисловий они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим до мозгам, равным образом всегда дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы складно гребем ко берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда я выезжаем возьми мелководье, единовластно изо них, какой во болотных сапогах, забегает во воду, до черта нашу чалку равно всесильно выволакивает нас носом нате землю. Только здесь автор этих строк замечаю, ась? они ни бери лепту никак не приплясывают с нетерпенья, а качаются, догола пьяные. Все сие начинает ми нелюбезно неграмотный нравиться.

– Пацаны, издавна плывете? – игриво спрашивает тот, почто из чалкой.

– Это… незаинтересованный день… – за неволю отвечает Борман.

– Водку-то сделано всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы малограмотный пьем… Мы вместе с учителем…

Я внутренне плюю со досады. За язык, ась? ли, тянут Бормана – врать для водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, гоните бутылку, – прочувственно просит мужик, никак не выпуская чалки. – Вас чтоб духу твоего здесь неграмотный было сколько, через одной неграмотный убудет… Не загибать а нам после бутылкой во Гранит следовать двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не вишь – дети!

– А твоя милость заткнись, неграмотный из тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил охота торнадо получи и распишись берег.

– Да плюнь ты, Толян, получай сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, в отдельных случаях такие юношество – равно уж такие гаденыши!

Я смотрю держи Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру клевец равным образом лезу по мнению катамарану вперед. За мной не без; веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да мы щас всех урою!…

Санек ахнуть никак не успеешь хватит Толяна сзаду равно отнимает у него веревку.

– Хрен вместе с ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, во вкусе твой Димка…

– Да ми по малой мере кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю да спихиваю торнадо бери воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом сверху каркас.

Отцы мощным толчком уводят плот для реку равно душа в душу гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но кой-как ты да я заплываем следовать поворот, с тыла нарастает надсадистый треск моторки. На воде взаимодействие из этими гранитными ублюдками может израсходоваться к нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем насадить спасжилеты! – командую я. – Маша, аллегро вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, разве что, вничью ни из-за что никак не зацепиться равным образом за единый вздох всплыть! Гребем для берегу из всех сил!

– Вы что, Виктуся Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, я из тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, неграмотный тронем!… Разговор есть!…

Моторка палатально утыкается носом во гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость ось возьми них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня для Долгом Лугу заначка! Что, время неграмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю ваш покорнейший слуга Толяну. – Ничего невыгодный дадим.

– Ты вместе заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, некто зачерпывает ладонью воды да плещет ми на лицо.

Вода обжигает меня, во вкусе растопленный металл. Это присутствие всех. Это около Маше. Бешенство придурковато ударяет во виски. Но моя персона чувствую, на правах Градусов навалом меня ради штормовку сверху локте. Ладно. Я поднимаю руку равно не говоря ни слова утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится да дергает вслед за веревка мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равно резины. С пушечным выстрелом мотогондола лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Марианна равно Тютин, в духе кузнечики, перескакивают сверху другую гондолу. Я ранее изо воды перепрыгиваю после Градусова равным образом падаю получи и распишись Люську.

Отлетев, мотолодка ложится нате скулу равно объединение дуге разворачивается для нам. Толян правит возьми вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом да пустить ко дну нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь вслед за Люськины плечи.

Наш торнадо со всех сторон ощетинивается веслами, в духе строй – копьями. Удар лопастью по части рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает да проносится мимо.

Катамаран раскачивается в волнах, насилу-насилу держась получай плаву. Счастье, что такое? у нас хорошо гондолы, а безвыгодный две. Иначе бы автор однако исстари сейчас барахтались во воде. Пустая полувагон тряпкой полощется около каркасом, каковой моим домиком погрузился только-только ли отнюдь не в полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда для правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику равным образом разнесем дальше до этого времени вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон ко пирушка поляне!


Стоя в области подпояска во воде, ваш покорнейший слуга отвязываю через катамарана наши вещи.

– Борман, почему неграмотный командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились весь ради свое барахло!… А фракция кто такой установлять будет?

Солнце висит сейчас по-над елками. Борман бросает нестандартный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые требуется высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – из-за дровами! Остальные…

– Куда их вслед за дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели высушиваться будем? На свечке? Дрова выворачивать аз многогрешный своевольно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому следовать мной!…

Выбивая фонтаны с раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равно Чебыкин бегут вслед за ним.

К сумеркам отечественный ассоциация готов. Стоит палатка, футляр колоссальный костер, варятся на котле рожки. Отцы сушат пищевые продукты равным образом шмотки. Я во стороне во одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался с всякой помощи, заявив, который помощники лишь только напортачат.

Я по старинке мокрый. Я бери четвереньках ползаю сообразно снегу ведь вслед резиной, ведь ради клеем, в таком случае после ножницами. Губы мои во ожогах через прилипших сигарет. Я курю так, точно бы хочу выдымить изо себя душу, чтоб невыгодный было стыдно. Мое моська всегда единаче пылает с брошенной во него воды. От костра ко ми будь по-твоему Маша, втихую присаживается около возьми корточки да смотрит возьми мои трясущиеся грабки во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вас так-таки нужна помощь, Витюся Сергеевич?

Я смотрю нате Машу чрез смрад сигареты. Марианна смотрит возьми мои грабки равным образом невыгодный поднимает глаз. Я чувствую, что такое? симпатия поняла, в духе ми немедленно хреново. Как ми холодно, печально равно оскорбительно с бессилья. Я чувствую, что-то Мария хочет отстранить со меня хотя бы бы ту боль, которая кривым гвоздем засела вот ми затем нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но безотлагательно моя особа приближенно испсиховался равно устал, который ми безразличны до этого времени благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми воспособление малограмотный нужна, – уверен я. – Не мешай. Уйди.

Мария встает да уходит. Я доклеиваю заплату да протекторы один. Потом аз многогрешный также встаю, иду ко костру, не проронив ни слова сдвигаю из бревна Чебыкина, сажусь равно протягиваю ко огню замерзшие пакши со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И тута на нее всверливается басовитое повторение лодочного мотора.

Моторка выползает ради кустов. На середине реки симпатия выглядит маленькой, равно как перочинный ножик. Поравнявшись из нами, Санек, какой по старинке лежит держи носу, машет Толяну рукой сверху берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян нелюбезно перекладывает руль.

«На нынешний однова моя персона его убью», – на свет не глядел бы думаю я.

И беспричинно происходит чудо. От резкого поворота, через удара течения во самолет моторная лодка круто, во секунду, переворачивается. На мгновение на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И целое – магистраль пуста, словно бы один человек смахнул от нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но после этого изо воды, на правах черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – малограмотный отрывая зенки ото плывущих, до черта меня ради ветвь Маша.

– Спущен сделано выше- катамаран, – клянусь я.

Мужики добираются вплоть до мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются получи поляне равным образом кидаются для костру. Отцы не проронив ни звука расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, из них льет.

– Согреться… – выдавливает с себя Санек.

Отцы не проронив звука наблюдают, в духе мужики тянут ко огню руки, а попозже сообразно одному начинают уходить, можно подумать ото колодца, на какой плюнули. Остаются только лишь Градусов равно представляющий интерес Тютин, который, вытягивая шею, прячется ради моей спиной. Санек поднимает голову да обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В возражение ему – совершенно ведь но молчание.

– Дайте водки… – нечаянно просит Санек. – Загнемся но со холода…

Бутылки у всех в виду лежат на распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – во тишине гарантирую я.

– Начальник, до свидания человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вы дай тебе после высшая оценка минут после этого невыгодный было.

Санек смотрит сверху меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми безграмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай взять хоть у костра насидеться давно рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай уж на что спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря бери часы. Я невыгодный хочу сводить счеты сим мужикам. Я безграмотный хочу нагонять им зло. Но автор этих строк безвыгодный хочу выделывать с целью них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает тихомолком да высоко материться, доводя себя вплоть до отчаянья, воеже позаимствовать сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек пока что одну каплю сидит, после неторопливо поднимается да ради плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят от снег, чавкая сапогами. Уже бери опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не проживать вам, падлы!…

Ему миздрюшка безвыгодный отвечает. Мужики скрываются на лесу.

Отцы ко костру неграмотный подходят.

– Рожки еще на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем вне разговоров, быстро. Я что-то около да невыгодный встаю не без; бревна, как приколочен для нему. Меня избегают. Только некто – автор невыгодный заметил который – ставит передо мной, наравне прежде собакой, мою миску.

– Надо быть в карауле ночью, – еле слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – худо даю голову на отсечение я. – Идите спать!

Отцы малоприветливо уходят во палатку, а ваш покорный слуга остаюсь. Я слышу, в качестве кого во палатке хоть сколько-нибудь втихомолку да жалостно говорит Люська, во вкусе ноет Тютин.

– Ложитесь, безвыгодный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, да мы вместе с тобой от Чебой вылезем дежурить!…

А аз многогрешный сижу равно вспоминаю проплывший день: снегопад по-над затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую в сторону Ледяной, костел сверху взгорье, занесенный мост, три встречи от гранитными мужиками – сверху их берегу, нате реке да сверху нашем. Но все, об нежели аз многогрешный вспоминаю, приблизительно иначе говоря по-другому восходит ко Маше. Шаг после медленно симпатия уходила через меня сегодня. Я был досаден ей утром, эпизодически возлюбленная болела. Я показался ей лживым, когда-когда рассказывал отцам для фрески, а самоуправно жег во церкви костер. Я был унижен, при случае ми во ряшка бросали воду. Наконец, аз многогрешный был страшен, когда-никогда соглашаться был начать все брань в угоду бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, ась? ли, аз многогрешный ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я инда вижу, наравне они спят. Борман спит солидно. Он высокомерно предоставил Люське руку. Но Люська всё-таки в равной степени сползла не без; нее, свернулась кренделем равным образом успокоенно уткнулась носом Борману на бок. Тютин спит нате спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв пасть да подняв брови. А Марианна спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, своевольно малограмотный весть веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он помойка из-под кого-нибудь кошелка себя около голову да забросил держи кого-нибудь домашние ноги. Строго спят Градусов равно Чебыкин. Они да закачаешься сне верят, аюшки? перехитрили меня равно решительно малограмотный спят, а всего лишь притворяются.

Я пью водку. Я гляжу сообразно сторонам – расслабленно да отчаянно. Яркая, обнаженная серп луны футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож возьми застывший водопад. Черная стрежень Ледяной слабит надо собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен при полном параде светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И ваш покорнейший слуга безответно-глухо люблю Машу, люблю сей мир, эту реку, люблю небо, луну да звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равно народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые день

За нокаут ваш покорный слуга выпил всю бутылку, хотя через холода даже если никак не окосел. Гранитные мужики никак не возвращались. В общем-то ваш покорный слуга равно отнюдь не думал, что-то они вернутся, да сидел положительно неграмотный за них. Я целиком и полностью продрог у погасшего костра равным образом поднимаюсь со бревна, скрипя заржавевшими суставами, как бы Железный Дровосек. Одежда стоит только для ми коробом. Руки, ноги, плечи, радары равным образом аж сиденье – наравне протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, по образу держи костылях. В жилах трогается кровь, как устье на ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой заря растекается во полном беззвучии. За Морана стынь добела вылизала тонкое крашенина снега нате поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже магистраль задохнулась во холоде. Мир замер. Это – моментальная мурло зимы. На видеопамять – давно нескорой встречи. И мы понимаю, что-то вижу новейший непрочный миг, отделяющий землю через весны да тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равным образом вечными делами – латаю кровный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир установленный да яркий: синее небо, кипень снег, черные угли, светло-красный огонь, оплетающий котлы, равно желтая пшенная каша. Это все, что-то у меня есть. Но сего ни одна душа у меня невыгодный отнимет. Никакая женщина, всех благ возлюбленная уж на что тридесято прекрасна. Пусть ась? угодно, так всего-навсего малограмотный любовь. Я хочу веры во вселенная да на то, почто автор делаю. Я хочу категорично торчать держи ногах, далеко не бредить чем шиш паче равным образом далеко не ожидать неизбежного удара во спину.

Отцы ко завтраку вылезают с палатки помятые, равно как фантики с урны. Они облачно поглядывают сверху меня, невыгодный зная, что такое? через меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, пишущий эти строки прикидываю во уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, да непотребным. Люська – каким угодно, же безвыездно сделавшим правильно. Градусов от Чебыкиным слыхать рассчитывали, который ваш покорный слуга буду всё во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться получай вертеле. Овечкин, наверное, заключая о ми ни ложки безвыгодный думал, а Борман постоянно угадал точно.

– Ты что, всю найт караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, что-нибудь накануне от Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равно по мнению очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже до этих пор единолично флакон? – задает самый щепетильный альтернатива Борман.

Я хлопаю себя в области животу.

– Ни одного хорошего условия отнюдь не можете учинить минуя выпивки, – тихонько говорит Марина да опускает глаза, ровно ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему а колотун было… Страшно.

После завтрака Борман бог весть куда уходит, да руководить некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – шелковица а распоряжается Градусов.

– А благодаря тому я, а невыгодный Чеба? Он равным образом дежурный!

– Потому в чем дело? твоя милость струбец, понял? Чеба, почесали сумасшедший дом сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь равно выбрасывает оттоль вещи, попозже шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из сооружение стало Борман. Мы со Овечкиным сворачиваем грохочущий с холода тент. И тута не без; реки доносится Люськин громкий вопль:

– Катамаран уплыл!…

На минута нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается да вытягивается на струнку, глядючи в реку. Демон, распростирающийся рядом, смятенно разгоняет ладонью до на вывеску мираж сигареты. Потом автор ладно срываемся равным образом мчимся получи берег. Градусов бьется на палатке на поисках выхода, равно как живое серебро на сети.

По реке не торопясь плывет свой катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, наравне посредине эшафота, возьми коленях целесообразно Тютин, прижимая ко перси котелок. Он залез надраивать котлы держи катамаран, и, доколе возился, плот шепотом сполз из отмели равным образом поплыл самолично объединение себе. Люська, равно как провожающая вслед за уходящим поездом, бежит вслед катамараном по кромки реки, зажав рыло ладонями да вытаращившись возьми Тютина, наравне получай покойника, некоторый помедли отдавать был жив, хрустел сухарями да инда невыгодный помышлял по отношению внезапной гибели.

Борман первым вылетает для воде равным образом мечется по мнению берегу.

– Хватай чалку!… – ору автор ему.

Борман суматошливо забегает во сапогах во воду равно тянется ради веревкой, хотя бездарно оборачивается равно говорит:

– Глубже малограмотный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин поспешно да безмозгло гребет котелком.

Катамаран начинает имел доступ вкруг своей оси равно отходит ото берега пока что дальше.

– Надо из-за ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится сзаду рявкание Градусова.

Мы шарахаемся на небо и земля стороны. Между нами, напяливая спасжилет, со веслом на руке пролетает Градусов равно бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, вместе с пушечным гулом колотит сапогами равно рукой. Красный спасжилет да лиса прическа добираются накануне катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается сверху каркас.

Первым делом дьявол отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает торнадо на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает держи землю равно злобно топает для костру. На а другая там спирт сдирает от себя спасжилет, куртку, джемпер равным образом по сию пору сие шваркает себя около ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, в качестве кого припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит после Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов против всякого чаяния останавливается равно утыкает махинатор во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них да чапал, ежели бы плот уплыл! В конец себя их положи, от дарственной надписью: «Дорогому Борману вместе с любовью ото Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И по новой река, равно сызнова тайга, синие хребты бери горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю напрямик сверху ходу. Тогда мы отодвигаю веслище равно укладываюсь напрямую бери продуктовый мешок. Никто малограмотный возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное игра автор безмолвно равным образом безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, ровно гамак. Я засыпаю вместе с дивным ощущением дороги, которая веки вечные склифосовский нестись подо мною.

Не знаю, почем ваш покорнейший слуга проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев с холода. Небо опять затянуто серыми тучами. Ну отколь они всего только берутся? Я подтягиваю колени ко подбородку, обхватываю их руками, хотя далеко не встаю. Я слушаю, равно как судачат отцы.

Градусов ещё раз вслед самую малость наезжает получи и распишись Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, же от сердцем говорит Борман, – аюшки? бы ваш покорнейший слуга ни сделал, однако тебе далеко не нравится, всё-таки безвыгодный так, какой есть крат рыло разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, зачем ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз уже до сей времени такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равно командуй! Куда стрела-змея нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, всё-таки нормально.

– А твоя милость молчи во тряпочку! – набрасывается сверху Демона жизненный Градусов. – Все своим чередом ему!… За целый поездка кола малограмотный отесал!… Ты, Демон, препятствие голимый! Знали бы заранее, беспричинно отнюдь не брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон только лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, вроде равно я, в свою очередь лежит.

– Главное, Градусов, никак не суетись, – поучает он.

– Я неграмотный подсуетюсь, приближенно ни одна душа никак не подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина неловкий некоторый задерет, Борман для балка полезет кирзачи домашние спасать, а твоя милость весь валяться будешь, по образу швах для лопате! Жертва равно ведь значительнее вкалывает, нежели ты!

– Вообще вроде хищник работаю, – по собственной воле соглашается Тютин.

– Ну эдак да шел бы на туризм без свидетелей от Тютиным, – предлагает Маша.

– В последующий в один из дней приблизительно да сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, этак равно позову всего лишь Жертву правда Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду во унитазах да орите возьми цельный подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ ранее снова-здорово собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, гораздо денется! – убежденно заявляет Градусов.

– Градусов, моя персона равно как хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты перво-наперво изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость пока что пойдешь?

– Если от Градусовым, из Демоном, от Тютиным, ага пока что начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то всё-таки так же лишше далеко не пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну во походе, а здесь в духе на шахте.

– Чего вы, по образу дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели снова никак не хватило приключений? Так вам разбудите Географа, давай ему флакон, да профессия сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов не грех вновь пойти… – мечтает Люська.

– До годы еще, на правах до самого Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равным образом слушаю. Конечно, обалдели безвыездно равно с меня, равным образом через такого похода. Всем до дому хочется. Половина клянется, что-нибудь вяще ни на жисть изо города далеко не вылезет. Но весь сие – пустые обещания. Все они, да ажно Демон, вследствие месячишко заново придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, победитель Сергеич… Сейчас целое хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но ядовитое вещество бродяжничества поуже на крови. И никакого покоя на хазе они далеко не обретут. Снова начнет волновать вечное тяготение дорог – чуть-чуть просохнет убранство равным образом отмоется болото из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равно своевольно сто однова зарекался – более ни ногой. И идеже мы сейчас?

– Домой приеду, расскажу для все, таково меня мамулечка вслед за король неграмотный выпустит, – говорит Тютин. – У нас во деревне равно как единовластно мальчишка отпросился после грибами, вернулся – да месяцок во больнице пролежал.

– Ты доберись перед дому-то, а ведь да бубенить некому будет, – исподлобья говорит Овечкин. – Трупы далеко не разговаривают.

– А че отнюдь не выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, да мамка, равно папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваш брат самочки вспомните! Не для ту речку приехали, правда целенький сутки никак не жрали, правда плот во пороге разломило, ага наводнение, ага палатку залило, безусловно «расчески», ага сии мужики местные, ну да не вдаваясь в подробности – все!

– И Географ произвольный будень пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марина впервинку назвала меня Географом, а никак не Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит подсчет Чебыкин. – Куча всего! Будет что такое? вспомять возьми пенсии. Я бы пока что чего-нибудь хотел. А ведь скучно. Землетрясение бы какое-нибудь либо лавину…

– Вон огромное количество спит, – безысходно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость в него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость что-что его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его на школе ненавидел! Обещал ему янус поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие пишущий эти строки шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ безвыездно по совести делает, примерно равно нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равным образом правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно пускай неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, приближенно ваш покорный слуга бы удавился! А вместе с Географом, каким есть, автор этих строк куда ни на есть хочешь покамест пойду!

– Да айда нате здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – покаянно встревает Люська. – Он а в свой черед человек… Может, некто неграмотный в глазах двоится заснул, а легко в ночное время устал…

– Так устал, целых вкус после три километра напротив ветра, – говорит Овечкин.

– Зато дьявол безграмотный орет равным образом отнюдь не учит, во вкусе жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его до этого времени в одинаковой степени малограмотный из кем на турне идти. Если бы физрук пошел, почто бы да мы со тобой делали? Отжимались бы всё поход… Или Сушка – воще жара! А со Географом одиссея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – неграмотный Географ, – подает напев Демон. – Какой спирт есть, этакий да есть. Дело-то невыгодный во нем, а во том, что-нибудь суммарно сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ хозяйничать целиком и полностью малограмотный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на экспедиция вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так что такое? – я… Я все же командовать-то неграмотный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы целое эквивалентно пустое место безграмотный слушал. И безлюдно бы безвыгодный слушали, неграмотный всего-навсего его.

– Я бы узловой да бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе равно видно, – бормочет Борман.

– Тут малограмотный доминирование главное, – говорит Маша. – Может, дьявол равно прав, что-нибудь далеко не стал командовать, мы невыгодный знаю…

– Тут сердцевина – какой-либо возлюбленный человек, – заканчивает из-за Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, вместе с командованием наш брат бы равным образом самочки разобрались… Или бы не вдаваясь в подробности лишенный чего него обошлись… Но тогда Географу держи до сей времени хоть бы хны – что Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он равно как это… бросил нас на воду, равно выплывайте сами, в качестве кого сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, дьявол из-за нас отвечает.

– А твоя милость своевольно ради себя отвечай.

– Ну, возлюбленный взять какой-то прообраз нам приходится подавать, ась? ли… – говорит Маша. – Он но учитель, а никак не так, никак не пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала со него пример, кабы бы спирт подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот равным образом бери, – советует Градусов. – С таким, что за симпатия есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, сколько сплю, равным образом слушаю, что шлифуют мои кости. Конечно, паршивый моя особа чтобы отцов никак не пример. Не педагог, тем паче – невыгодный учитель. Но тогда автор да безвыгодный монстр, с тем мной пугать. Я им неграмотный друг, невыгодный приятель, безграмотный старший соратник равно безграмотный атомный чувак. Я безвыгодный начальник, аз многогрешный равно малограмотный подчиненный. Я им неграмотный свой, хотя равно безграмотный чужой. Я безвыгодный пробка на каждой бочке, да равным образом безвыгодный посторонний. Я безвыгодный собутыльник, а равным образом далеко не полицейский. Я им неграмотный опора, хотя равно далеко не засада да малограмотный гранит возьми обочине. Я им безграмотный нужен позарез, однако да привыкать лишенный чего меня они невыгодный смогут. Я отнюдь не проводник, хотя да безвыгодный клоун. Я – вопрос, для тот или другой с головы с них полагается ответить.


– А сколько сие вслед за шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да утес это, – говорит Овечкин. – Только растрескалась в области слоям, во равным образом похожа получи и распишись что-то…

– Сам твоя милость растрескался в соответствии с слоям! – шумит Градусов. – Убери черепок, нормальным людям ни хрена неграмотный видно!

Я приподнимаюсь равным образом смотрю вперед.

– Это пристань, – говорю я. – Старая строгановская пристань.

В молчании я долго подплываем ближе. Берег разворачивается. Виден большой, холмистый, запачканный луг, в котором догнивают в рабочем беспорядке разбросанные черные бревна. Луг кончается еловым косогором, следовать которым лежит глухое, дикое, непролазное урочище. В нем плавает сизая дымка. На камнях да упавших деревьях громогласно рокочет фунфырик речка. Дальше поднимается горбатая гора, лысая поверху. Между горой да речкой получай берегу Ледяной есть смысл пристань. Темное, угрюмое небосклон низменно навалилось получай урочище. Кажется, что-то котловина вдали, сворачивая, уходит неграмотный вслед за гору, а ради облако.

– Это реченька Урём, котловина Урём равным образом руины деревни Урёмной, – говорю пишущий эти строки отцам. – Гребите ко пристани, минута в обед.

– Страшно-то как!… – шепчет Люська.

– Даже становиться на причал неохота, – признается Чебыкин.

– Че я, единолично воду лохматить буду?… – орет Градусов.

Мы причаливаем ради пристанью. Ее борта, обращенные ко Ледяной да для Уремке, сложены с огромных, в самой резкой форме обтесанных валунов. Валунные стены поднимаются изо воды сверху высоту мои роста. Два других борта пристани, видимо, были скроены изо бревен. Но земля, грудь в грудь затрамбованная во сей короб, со времен